Чтение онлайн

– Итак, - сказал Павел Игоревич.
– Нужно записать последовательность событий.

– Дверь открылась зверем Громова, - начал Орлов.

– При участии гаранта, - уточнил Павел Игоревич.

– При участии меня, - сказала я.
– Не люблю слово «гарант», когда оно звучит как мебель.

– При участии Елизаветы Андреевны Светловой, - поправился он.
– Далее в секторе связей обнаружен Станислав Мертин, ранее проходивший по старым делам как Архивариус. Он инициировал чёрную фиксацию Елизаветы Андреевны…

– Он попытался записать меня как архивную единицу, - сказала я.

– Да.

– Давайте так и писать. Без красивостей.

– Это не красивость, это термин.

– Термины иногда прячут мерзость.

Павел Игоревич посмотрел на меня и медленно кивнул.

– Хорошо. «Произведена попытка незаконной архивной записи живого свидетеля крови». Так точнее.

– Уже лучше.

Громов, который до этого молчал, вдруг сказал:

– Напиши: с применением старых контуров Мертина и без согласия.

Павел Игоревич кивнул.

– Конечно.

– Потом Кирилл, - сказал Лука тише.

Молчание стало плотнее.

Павел Игоревич осторожно посмотрел на Громова.

– Роман Владимирович, я должен указать личность следа. Полностью.

Громов смотрел на огонь.

– Пиши.

– «Объект хранения К-17 идентифицирован как изъятый звериный след Кирилла Владимировича Громова…»

– Не объект, - сказал Громов.

Павел Игоревич остановился.

– Как правильно?

Громов молчал. Я вдруг поняла, что он не знает. Как назвать то, что осталось от брата в архиве? Не человек. Не зверь. Не труп. Не призрак. Не объект. У языка просто не было нормального слова, потому что нормальный мир не должен нуждаться в таких словах.

– Украденный след, - сказала я.

Громов посмотрел на меня.

– Так и пиши, - сказал он.

Павел Игоревич написал.

– «Украденный след Кирилла Владимировича Громова, удерживаемый в секторе связей без правового основания, родового согласия и возможности восстановления носителя». Далее Роман Владимирович заявил родовое право на прекращение хранения. Елизавета Андреевна подтвердила статус незаконного удержания как свидетель крови. На основании этого архивный контур произвёл пересмотр статуса…

– Не произвёл, - сказал Лука.
– Его заставили.

– «Был принуждён к пересмотру статуса»?
– уточнил Павел Игоревич.

– Звучит прекрасно, - сказала я.
– Почти как месть канцелярией.

– И в результате украденный след был освобождён, - закончил он.

Громов закрыл глаза.

– Не освобождён.

Мы все замолчали.

– Отпущен, - сказал он.

Павел Игоревич изменил формулировку.

Я смотрела на Громова и впервые за весь вечер позволила себе не отводить взгляд. Он не плакал, конечно. Такие, как он, наверное, плачут где-то внутри, в месте, куда обычные слёзы просто не доходят. Но на его лице было то, что не спрячешь даже за бородой, каменной осанкой и альфийским упрямством: усталость человека, который не смог спасти брата при жизни, но хотя бы не оставил его в чужом стекле после смерти. И, может быть, это не искупление. Может, искупления вообще не существует, а есть только маленькие поздние действия, которые не отменяют боли, но не дают ей окончательно стать архивной записью.

– Он сказал «Гром», - произнесла я тихо.

Громов открыл глаза.

– Да.

– Это хорошо?

Он долго молчал.

– Это он.

Больше ничего не сказал. И больше ничего не было нужно.

Когда отчёт был составлен, Павел Игоревич отправил его Инессе Марковне по закрытому каналу вместе с записями браслетов, данными Луки, показателями попытки чёрной фиксации и юридическим заявлением о незаконном хранении следа. Инесса ответила не сразу. Эти несколько минут стали отдельным видом пытки. Мы сидели в гостиной, слушали потрескивание огня, дыхание дома, далёкие шаги охраны и тихое урчание Барсика, который устроился у моих ног, положив голову на мой ботинок. Видимо, он решил, что после архива я достаточно пострадала, чтобы заслужить временную кошачью поддержку. Или просто ботинок был тёплым.

Ответ пришёл короткий, в стиле Инессы Марковны:

Получено. Не расходиться. Не контактировать с внешними каналами. Виктор Сергеевич запросил доступ к вашему местоположению. Отказала. Он поднял служебный спор. Готовьтесь к давлению. Мертин может попытаться закрыть сектор и уничтожить следы. До утра решаем вопрос о повторном входе.

– Повторном входе?
– сказал Савельев голосом человека, у которого сейчас лопнет последняя медицинская жилка.
– До утра? Вы издеваетесь?

Орлов мрачно посмотрел на сообщение.

– Если Мертин начнёт чистить архив, доказательства исчезнут.

– Мы только что оттуда сбежали, - сказал Лука.
– И, если кто забыл, сектор связей орал так, будто ему наступили на все больные места сразу.

– Мы не можем вернуться прямо сейчас, - сказал Павел Игоревич.
– Юридически у нас есть основание на первый пересмотр, но нет доступа к последнему сектору. Нужно оформить…

– Павел, - сказала я.

Он поднял глаза.

– Да?

– Не говорите сейчас «оформить» слишком радостно.

– Понял.

Громов смотрел на сообщение Инессы. Я видела, как в нём снова собирается то самое: действие, цель, путь, опасность, решение. Он уже хотел обратно. Конечно хотел. Там Мертин. Там отец. Там последний сектор. Там реестр настоящих связей. Там ответы. А Громов был из людей, которые, почувствовав кровь на следе, не ждут утра. Но теперь он не был один. И не мог просто подняться, взять нож, зверя и своё страшное молчание и уйти.

Я положила ладонь на стол. Больная рука сразу напомнила о себе. Громов посмотрел на повязку.

– Не сейчас, - сказала я.

Он поднял глаза.

– Я ничего не сказал.

– Но подумали.

– Да.

– Вот. Не сейчас.

– Мертин уничтожит следы.

– Возможно.

– Слово.

– Вероятно, - поправилась я, и он почти усмехнулся, хотя глаза остались тяжёлыми.
– Но если мы сейчас полезем обратно, он будет ждать. Вы ранены. Орлов получил удар. Я после фиксации. Павел Игоревич после юридического чуда, а это, судя по нему, тоже травма. Лука… просто идиот, по классификации Савельева. Нам нужен план, а не ваша красивая смерть на фоне архивных полок.

– Я не собираюсь умирать.

– Отлично. Тогда ведите себя убедительнее.

Марта налила мне чая.

– Правильно говорит.

Громов посмотрел на неё.

– Ты всегда на её стороне?

– Я на стороне тех, кто говорит разумно. Сегодня это чаще она. Привыкай.

– Невероятно, - сказал Лука.
– Роман вышел из клетки, чтобы его строили две женщины и врач.

– И кот, - добавила я.

Барсик поднял голову.

– И кот, - признал Лука.

Громов откинулся в кресле и закрыл глаза. На секунду мне показалось, что он наконец уступил. Потом он сказал: