Чтение онлайн

Потом пришла моя очередь. Савельев взял мою руку так осторожно, будто она принадлежала не мне, а какому-нибудь редкому экспонату с плохим характером. Кулак распух, костяшки покраснели, кожа на одной была содрана. Я честно надеялась, что это выглядит героически. Судя по лицу Савельева, выглядело тупо.

– Чем били?
– спросил он.

– Мертином.

Лука снова прыснул.

– Я спрашиваю, какой частью руки.

– Кулаком. Неправильной частью, судя по вашему лицу.

– Удивительно трезвая самооценка. Пальцы сжать можете?

Я сжала. Больно, но терпимо. Нет, не терпимо - это слово мы запрещали Громову, значит, и мне нельзя им злоупотреблять. Больно, но можно не орать. Савельев прощупал кости, заставил согнуть пальцы, повернуть кисть, потом вынес вердикт: перелома нет, сильный ушиб, содранную кожу обработать, на ночь повязка, ближайшие сутки не бить архивариусов, стены, альф и юридические объекты.

– А если очень надо?
– спросила я.

– Ногой.

– Савельев, - сказала Марта.

– Что? Я реалист.

Громов, сидевший напротив, смотрел на мою руку так, будто это была не ссадина, а личное обвинение. И вот это уже раздражало.

– Не делайте лицо, - сказала я.

– Какое?

– Словно вы собираетесь отомстить за мои костяшки.

– Уже собирался до костяшек.

– Тем более не надо.

– Мертин ударил по тебе через образ отца.

– И получил в подбородок.

– Мало.

– Не спорю. Но в тот момент это было всё, что у меня было.

– У тебя был нож.

– Мы уже обсуждали. Я забыла.

– Как можно забыть нож?

– Очень просто, когда тебя эмоционально атакует фальшивый отец, а рядом архив орёт, брат вашего зверя просит вернуть себя, Павел Игоревич творит юридическое чудо, а вы собираетесь стать семейной катастрофой. У людей в стрессовой ситуации бывают разные приоритеты.

– В следующий раз помни.

– В следующий раз я постараюсь заранее включить в план пункт «ударить злодея правильным инструментом».

– Лучше не бей.

– А вот это уже вы выбираете за меня.

Он замолчал.

Марта, перевязывая мне руку поверх обработки Савельева, довольно кивнула:

– Быстро учишься.

– У меня хорошие раздражители.

Громов посмотрел на Марту.

– Не поощряй.

– Поздно, - сказала она.
– Её отец был такой же. Только язвил суше.

Я застыла. Уже не от боли. От этой внезапной фразы, брошенной почти бытово, пока мне мотали повязку. Её отец был такой же. Не великий свидетель, не исчезнувший союзник, не человек с ключом и тайной. Просто отец. Человек с манерой язвить суше. И почему-то именно такие маленькие детали разрывали лучше больших откровений.

Марта это заметила, но не стала извиняться. Она вообще, кажется, не верила в извинения за правду, если правда не была сказана со злостью.

– Он бы гордился, что ты ударила Мертина, - добавила она.

– И ужаснулся бы, что я забыла нож?

– Нет. Это уже Роман.

Громов отвёл взгляд к камину. В пламени его лицо стало ещё более закрытым. Разговор про Мертина, Кирилла, отца и архив явно складывался в нём не словами, а чем-то тяжёлым, звериным. Он не рассыпался. Не ушёл. Но я чувствовала, как внутри него стоит боль. Не от серебра. Другая. Старше. Глубже. Он увидел брата. Не живого, не мёртвого, не призрака, а украденный след, превращённый в замок. Освободил. Или помог освободить. И теперь сидел у камина, пока все вокруг пили чай, спорили с врачом и шутили про документы, а где-то в нём, вероятно, снова хоронили Кирилла. На этот раз по-настоящему.

И я не знала, что с этим делать.

С чужим горем вообще редко знаешь, что делать. Особенно если это горе принадлежит человеку, который за двое суток успел стать для тебя одновременно угрозой, защитой, проблемой, связью, раздражителем, живым огнём и единственным существом, чей голос мог вытащить тебя из архивной записи. Нельзя просто подойти и сказать «мне жаль» - слишком мало. Нельзя молчать - слишком много. Нельзя обнять - во-первых, это Громов, во-вторых, Марта, Савельев, Орлов, Лука, Павел Игоревич, дом, кот, контур, вся эта дурацкая жизнь. Нельзя не хотеть. Вот это было самым неприятным.

Павел Игоревич спас меня от необходимости решать, что делать с тишиной, потому что достал планшет и произнёс:

– Нам нужно зафиксировать произошедшее, пока контурные данные ещё свежие.

Все повернулись к нему с такой ненавистью, что даже он понял: момент выбран спорно.

– Я понимаю, - поспешно добавил он.
– Но если мы не оформим юридическое основание освобождения следа Кирилла Громова сейчас, архив может позже признать действие аварийным сбоем, а не пересмотром статуса. Тогда Мертин сможет восстановить часть контроля или объявить нас нарушителями сектора связей без правового обоснования.

– Мы и есть нарушители, - сказала я.

– Юридически спорно.

– Мне нравится, что вы держитесь за это как за молитву.

– Иногда молитвы менее эффективны.

Орлов поднял голову.

– Павел прав. Нужно закрепить. И передать Инессе до того, как официальный отчёт архива уйдёт по каналам Виктора Сергеевича.

Громов медленно повернулся.

– Виктор получит отчёт?

– Если сектор связей ещё подключён к старым шлюзам, да. Не полный, но сигнал о вмешательстве точно.

– Значит, он узнает, что третий замок открыт, - сказала я.

– Или уже знает, - ответил Орлов.

Марта поставила на стол чайник так, что чашки звякнули.

– Тогда времени мало.

Савельев раздражённо выдохнул.

– Вы все понимаете, что «времени мало» не отменяет того факта, что у нас один после серебра, вторая после архивной фиксации и удара кулаком, третий после контурного удара в грудь, четвёртый после нервного подвига в области юриспруденции, а Лука просто идиот?

– Почему я просто идиот?
– возмутился Лука.

– Потому что пока у тебя нет диагноза, а ведёшь себя так же.

– Справедливо, - сказала Марта.

– Я требую отдельной медицинской категории, - сказал Лука.

– Будет называться «сам полез», - отрезал Савельев.

И всё же Павел Игоревич был прав. Как бы ни хотелось всем упасть, замолчать, напиться чая или настойки, заснуть, умереть и воскреснуть только после нормального отпуска, архивное чудо надо было закреплять. Поэтому мы снова собрались за столом в гостиной, как самая странная рабочая группа в истории Бюро. Громов - в кресле у камина, с новой повязкой и лицом человека, который держится на силе воли и злости. Я - рядом, потому что дистанция, браслет, связь, и потому что, если честно, отходить дальше мне самой не хотелось. Орлов - напротив, с планшетом связи и рукой, иногда прижимаемой к груди. Лука - сбоку, с инструментами, чтобы считывать данные с нашей пары браслетов, потому что после третьего замка они начали записывать не только дистанцию, но и какой-то новый контурный резонанс. Павел Игоревич - в центре, с видом жреца бюрократии перед великим таинством. Марта - с чаем. Савельев - с ненавистью к нам всем и медицинским чемоданчиком. Барсик - под столом, потому что именно там, по его мнению, находился центр власти.