Чтение онлайн

А между мной и Громовым лежала живая белая нить связи, уже не такая чужая, как вчера.

Это пугало почти сильнее архива.

Потому что архив хотел записать меня без спроса.

А рядом с Громовым я начинала помнить себя.

И это было куда опаснее.

Глава 10. Дом, который рычал

Возвращение в старый дом стаи оказалось страннее самого побега из архива. Там, внизу, под серым административным зданием Бюро, всё хотя бы было честно отвратительным: серебряные глаза, стеклянные капсулы, тени украденных зверей, архив, который пытался записать меня внутрь себя, Мертин, улыбающийся так, будто совесть для него была устаревшей формой документа. Ужас находился перед нами, говорил человеческим голосом, открывал двери, ставил ловушки и в конце, как всякий приличный кошмар, обещал показать мне отца, если я только соглашусь пройти глубже. А дом стаи встретил нас теплом в окнах, мокрым двором, тревожными людьми у ворот и запахом еды, лекарств и дыма. То есть всем тем, что по человеческой логике должно было означать безопасность. Но после архива безопасность казалась подозрительной. Слишком мягкая вещь. Как одеяло, под которым может лежать нож.

Машина ещё не успела полностью остановиться, когда дверь дома распахнулась, и на крыльце появилась Марта. В длинной тёмной кофте, с закатанными рукавами, с таким лицом, будто она всю дорогу от архива до дома лично удерживала крышу неба от падения и теперь собиралась выяснить, кто именно посмел заставить её нервничать. Рядом с ней стоял Савельев, уже с чемоданчиком, как палач со своим любимым инструментом, и вид у него был не менее мрачный. За его ногами просочился Барсик. Кот вышел на крыльцо, сел рядом с Мартой и посмотрел на подъехавшие машины с видом главы комиссии по расследованию нашей некомпетентности. На секунду мне стало так тепло от вида этой пушистой серой морды, что захотелось заплакать. Потом Барсик зевнул, обнажив клыки, и настроение вернулось в привычный режим: да, это мой кот, он рад, что я жива, но сначала вынесет моральный приговор.

Орлов вышел из первой машины сам, хотя было видно, что удар архивной нити в грудь ему ещё аукнется. Лука вывалился следом, ругаясь себе под нос и поддерживая Павла Игоревича, который держался на ногах, но выглядел так, будто его душа осталась в секторе связей оформлять объяснительную. Я попыталась открыть свою дверь, но Громов уже сделал это снаружи. Не знаю, как он успел выйти, обойти машину и оказаться рядом, учитывая рану, серебро, зверя, архив и всё остальное, но, видимо, для таких, как он, физические ограничения были скорее предложениями к обсуждению.

– Я сама, - сказала я автоматически.

Он посмотрел на мою распухшую руку.

– Вижу.

– Это правая. Дверь можно открыть левой.

– Можно.

– Но вы всё равно открыли.

– Быстрее.

– Ваш любимый аргумент.

– Рабочий.

Я выбралась из машины и только тогда поняла, насколько сильно меня трясёт. В салоне казалось, что я держусь. Может, потому что рядом сидел Громов и белая нить связи была ровной, как натянутый канат через пропасть. Снаружи же холодный ночной воздух ударил в лицо, ноги коснулись земли, дом оказался совсем близко, и тело решило, что теперь ему наконец разрешено признаться: оно пережило слишком много. Колени стали ватными, в ушах зашумело, распухшая рука заныло так, будто кулак внезапно вспомнил, что бил не подушку, а лицо человека, который десятилетиями хранил чужих зверей в подземном архиве. Очень разумная память у кулака. Запоздалая, но разумная.

Громов снова чуть подался ко мне, но остановился. Всего на полдвижения, но я заметила. Он помнил. Спрашивать. Не хватать. Не решать без меня, если есть хоть секунда. И почему-то это едва не сломало меня сильнее, чем если бы он просто подхватил меня на руки, как в подземном ходе. Потому что забота, которая учится останавливаться, опаснее грубой силы. Её сложнее ненавидеть.

– Можно?
– спросил он тихо.

Я не сразу поняла.

– Что?

– Поддержать.

Марта на крыльце сложила руки на груди. Савельев поднял бровь. Лука, который только что почти тащил Павла Игоревича, вдруг очень заинтересовался воротами. Орлов сделал вид, что проверяет периметр. Прекрасно. Весь дом стаи, охрана, врач, юрист и кот наблюдают, как опасный альфа спрашивает у меня разрешения помочь дойти до двери. Очень интимная форма публичного унижения.

– Можно, - сказала я, стараясь звучать деловито.
– В медицинских целях.

– Конечно.

Он подставил руку. Не обнял, не потянул, не взял на себя весь мой вес. Просто дал опору. Я положила ладонь ему на предплечье. Тёплое. Твёрдое. Живое. После архивного холода это было почти больно. Браслет на моём запястье мягко вспыхнул белым, и тёмно-серая линия на металле едва заметно дрогнула, как след когтя под кожей. У Громова на браслете такая же линия ответила слабым светом. Мы оба посмотрели на это. Потом друг на друга. И оба промолчали. Потому что иногда молчание - единственная разумная реакция на то, что древняя связь после освобождения зверя мёртвого брата решила добавить нам новый декоративный элемент.

– Ну?
– сказала Марта, когда мы поднялись на крыльцо.
– Живые?

– Формально, - ответила я.

– Формально - это к Павлу. Я спрашиваю по-человечески.

– Тогда не уверена.

– Уже честнее. Руку показывай.

– Сначала Громова, - сказал Савельев, шагнув вперёд.

– Сначала её, - сказал Громов.

– Сначала обоих на кухню, - отрезала Марта.
– Там свет, вода, стулья и меньше желания умирать героически на пороге. И кот не будет мерзнуть из-за ваших драм.

Барсик, словно подтверждая, что его комфорт важнее любого архива, громко мявкнул и первым развернулся обратно в дом. Мы пошли за ним. Так, наверное, и должен выглядеть настоящий порядок вещей: не альфа ведёт стаю, а кот ведёт всех туда, где тепло.

Внутри дом встретил нас иначе, чем перед выездом. До архива он был штабом. После архива стал чем-то похожим на полевой госпиталь, кухню, суд и семейный скандал одновременно. В гостиной горел камин, на столе уже стояли чистые полотенца, миска с водой, медицинские инструменты Савельева, несколько кружек, чайник, тарелка с хлебом, какая-то еда под полотенцем и планшет Павла Игоревича, который, даже едва держась на ногах, всё равно машинально положил рядом с собой, как верующий кладёт икону. Лука тут же рухнул на стул и сказал, что если кто-нибудь сегодня ещё раз произнесёт слово «архив», он уйдёт жить в лес. Орлов сел только после того, как проверил, закрыты ли двери, кто у ворот, включён ли внутренний канал связи и не мигают ли браслеты у нас с Громовым опасным цветом. Убедившись, что они светятся белым с подозрительными тёмными линиями, он, кажется, хотел спросить, что это значит, но передумал. Мудрый человек. Не каждый вопрос нужно задавать до того, как всем дали горячее.

Савельев всё-таки добрался до Громова первым, потому что альфа, как выяснилось, за время побега из архива успел снова разорвать край раны. Не сильно, но достаточно, чтобы врач начал ругаться так тихо и профессионально, что даже Марта уважительно замолчала. Громов сидел в кресле у камина, сняв куртку и футболку с правого плеча, а Савельев проверял повязку. Я старалась не смотреть слишком внимательно, но глазами всё равно возвращалась к чёрно-красному следу серебра, к напряжённой линии шеи, к пальцам, сжавшим подлокотник. Через связь боль не била, как в прошлый раз, но была. Глухая, тяжёлая, фоном. Как низкая нота под всеми остальными звуками дома. И мне это не нравилось. Очень. Ненавидеть боль другого человека гораздо сложнее, когда она чуть-чуть проходит через тебя.

– Если ты ещё раз решишь открывать старые двери зверем при остаточном серебре в крови, - сказал Савельев, накладывая новую повязку, - я перестану тебя лечить и начну консервировать.

– Запишете как архивную единицу?
– спросила я.

Все посмотрели на меня.

Я сама поняла, что шутка вышла плохой. Не по форме. По месту. Слишком свежая рана.

Но Громов вдруг тихо сказал:

– Только через Павла.

Павел Игоревич поднял голову, бледный, с чашкой в руках.

– Я бы отказал в регистрации.

И вот тут Лука рассмеялся. Нервно, устало, но заразительно. Потом Марта фыркнула, Орлов закры Стоп, тут опечатка "закры"? Need produce clean. Continue with fixed sentence.

И вот тут Лука рассмеялся. Нервно, устало, но заразительно. Потом Марта фыркнула, Орлов закрыл лицо рукой, Савельев пробормотал что-то про коллективное повреждение психики, а я вдруг поняла, что смеюсь тоже. Смех был кривой, почти болезненный, с острым краем, но он всё равно был смехом. Возможно, после подземного архива, где чужие звери хранились в стекле, любая глупая шутка становилась доказательством, что нас ещё не записали в полки. Живые люди шутят плохо. Архивы - нет.