Чтение онлайн

– Уже мешаю, - сказал Мертин.

Полки архива за его спиной дрогнули. Стеклянные капсулы начали светиться одна за другой. Из них поднимались тени. Не такие сильные, как Кирилл. Мелкие следы. Обрывки. Чужие звери, чужие страхи, чужие голоса. Архив открывал свои ящики не документами, а тем, что когда-то было частью живых.

– Быстро, - сказал Орлов.

Громов повернулся к тени брата.

– Кирилл.

Тень дёрнулась.

Верни.

– Я верну, - сказал Громов. Голос у него дрогнул впервые. Почти незаметно. Но я услышала.
– Не в себя. Не в стаю. Тебя. Сколько осталось.

Мертин поднял руку, и несколько чёрных нитей метнулись к нам. Орлов выстрелил, Лука бросил металлический диск, который раскрылся в воздухе сеткой и перехватил часть нитей. Остальные ударили в пол, оставляя на камне дымящиеся линии.

Павел Игоревич кричал:

– Повторяйте за мной! Роман Владимирович Громов, как старший представитель родовой линии…

– Не буду я это повторять, - рявкнул Громов.

– Надо!

– Короче!

– Заявите право!

Громов шагнул к тени брата.

– Я, Роман Громов, признаю: след Кирилла Громова был взят без права, без согласия, без чести. Я требую прекратить хранение.

Архив задрожал.

Павел Игоревич резко кивнул мне.

– Теперь вы!

Я посмотрела на тень. На серебряные нити. На Мертина, который уже не улыбался, а двигал пальцами, как дирижёр мёртвого оркестра. На Громова, рядом с которым воздух дрожал от зверя и боли.

– Я, Елизавета Светлова, свидетель крови, подтверждаю: это не архивная запись. Это украденный след живого существа. Его нельзя хранить как вещь.

Браслет вспыхнул белым.

Чёрный ободок треснул.

Павел Игоревич приложил планшет к одной из настенных панелей и почти крикнул:

– На основании временного акта гарантийной связи и свидетельского подтверждения прошу архив пересмотреть статус хранения объекта К-17!

– Прошу?
– не выдержала я.

– Требую!
– поправился Павел Игоревич.
– Требую пересмотреть!

Стены ответили.

Не голосом. Гулом. Сначала низким, потом нарастающим. Полки зазвенели. Серебряные нити в груди тени Кирилла натянулись так, что стали белыми. Тень закричала. Громов бросился к ней, но теперь не слепо, не яростью, а как человек, который знает, куда поставить руки. Его зверь поднялся вокруг него тёмным контуром, но не сорвался. Я стояла рядом, повторяя про себя: он живой, я живая, это не архив, это не архив, это не архив.

Мертин ударил.

Не по Громову. По мне.

Серебряный взгляд вспыхнул, и передо мной вдруг оказался отец. Настоящий. Не силуэт. Не дым. Он стоял между полками, в том самом тёмном пальто, с усталым лицом и детским рисунком в руке.

– Лиса, - сказал он.
– Открой дверь. Быстро.

Всё внутри меня рванулось к нему.

Отец. Не запись. Не тень. Голос, глаза, руки. Как в той ночи. Как в памяти. Как в детстве, когда он приходил домой, и мир становился правильнее.

– Лиза!
– крикнул Громов.

Я закрыла глаза.

Мешочек Марты был в кармане. Я сжала его так сильно, что соль, кажется, впилась сквозь ткань.

– Ты не мой отец, - сказала я.

– Я спрятал тебя, чтобы ты жила.

– Он тоже так сказал бы.

– Я носил твой рисунок.

– Он тоже.

– Лиса…

– Не называй меня так.

Открыла глаза и бросила соль.

Образ отца рассыпался, но не исчез полностью. На секунду за ним проступил Мертин. Он был ближе, чем раньше. Слишком близко. Серебряные глаза смотрели прямо в меня.

– Упрямая девочка, - сказал он.

– Не девочка.

И ударила его.

Не ножом. Не магией. Не солью. Просто кулаком, как умела. То есть плохо, больно для собственной руки и, скорее всего, технически неправильно. Но попала в подбородок. Мертин отшатнулся на шаг, больше от неожиданности, чем от силы. В коридоре повисла такая тишина, будто даже архив не поверил.

Лука первым сказал:

– Охренеть.

Павел Игоревич прошептал:

– Это нельзя в акт.

Орлов выстрелил в тот же момент. На этот раз не в пол. Заряд попал Мертину в плечо. Он дёрнулся, и контроль над нитями ослаб.

– Роман!
– крикнула я.

Громов рванул серебряные нити.

Но теперь не один.

Я почувствовала через связь его зверя, его боль, его брата, архив, чужой закон, Павла Игоревича, который почти плакал над планшетом, Луку, удерживающего узел, Орлова, закрывающего нас от новых нитей. И где-то в центре - нечто маленькое, настоящее, почти человеческое: Кирилл, мальчик? мужчина? брат? тот, кто уже не мог вернуться, но мог перестать быть чужим инструментом.

Серебро лопнуло.

Тень Кирилла выгнулась, закричала, но крик стал не болью, а выдохом. Тёмный дым осыпался. Мутные огни глаз погасли. На секунду перед Громовым возник молодой мужчина с похожими глазами и дерзкой улыбкой. Не зверь. Не запись. Просто образ, последний остаток того, каким он, может быть, был.

– Гром, - сказал он.

Громов застыл.

– Прости, - выдохнул он.

Кирилл покачал головой.

И исчез.

Не взорвался. Не рассыпался страшно. Просто ушёл, как уходит дыхание с холодного стекла, когда его больше не держат.

Архив взвыл.

Не Мертин. Сам архив. Полки закачались, стеклянные капсулы начали трескаться, контурные нити рвались одна за другой. Павел Игоревич закричал, что пересмотр статуса запустил цепную реакцию. Орлов кричал, что нужно уходить. Лука кричал, что дверь заблокирована. Я, кажется, тоже кричала, но уже не помню что.

Громов стоял на коленях там, где только что исчез его брат.

Я бросилась к нему.

– Роман!

Он не двигался.

– Роман, вставайте!

Ничего.

Я схватила его за лицо обеими руками, так же, как он ночью держал меня, когда я проснулась от сна.

– Смотрите на меня.

Глаза у него были тёмные. Слишком. Зверь ушёл глубоко или, наоборот, был слишком близко. Я не понимала.

– Роман, вы обещали не умирать как стремление. Помните?

Тишина.

– Вы не можете сейчас провалиться в героическое страдание. У нас дверь закрыта, архив орёт, Павел Игоревич почти совершил юридическое чудо, а я ударила главного злодея кулаком. Это слишком важный день для вашего молчания.