Чтение онлайн

Нкоторые изъ старшинъ улыбнулись; другіе громко засмялись; Бакыръ-Алмазъ, который съ архіереемъ былъ очень друженъ, обвелъ все собраніе торжествующимъ взглядомъ, постучалъ пальцемъ по виску, моргнулъ отцу моему глазомъ и сказалъ:

— Гм! понимаете?

Но красивый Куско-бей, который съ небрежною важностью, хотя и все въ томъ же отвратительномъ сюртук, почти лежалъ въ углу на диван, замтилъ на это довольно дерзко и съ презрніемъ въ лиц.

— Разныя вещи бываютъ на свт!.. Но я полагаю, ваше преосвященство, что тотъ пастухъ и почитается больше, который уметъ примняться къ характеру пасомыхъ!..

Посл этого Куско-бей всталъ и, поклонившись почтительно архіерею, вышелъ. За нимъ вскор ушли и другіе постители; поднялся и отецъ; но преосвященный еще при другихъ показалъ ему рукой и глазами на диванъ и сказалъ ему:

— Мы съ тобой, киръ Георгій, давно не видались. Я Загоры ваши всегда помню и, когда вижу вдали высоты ваши изъ янинскихъ оконъ, то всегда вспоминаю псаломъ: «Лучше день одинъ во дворахъ Твоихъ, паче тысячъ!»

Когда мы остались одни съ архіереемъ, онъ указалъ рукою на дверь и сказалъ отцу:

— Видлъ ихъ? видлъ ты ихъ?.. Распри, корысть, зависть, лицепріятіе. Увы! благословенный ты мой… Когда бы зналъ кто изъ васъ, какъ тяжко и многотрудно положеніе христіанскаго епископа въ Турціи!

— Знаемъ, святый отче, знаемъ! — сказалъ отецъ. — Епископъ здсь не только пастырь церкви, онъ и народный начальникъ… Знаемъ мы вашу скорбь!

— Нтъ, ты не знаешь скорбей нашихъ… Ты думаешь, что знаешь, ибо у тебя сердце мягкое, христіанское, благочестивое. Вотъ ты и жалешь иногда старика; думаешь, «трудно бдному старику!» А какъ трудно, почему — ты сердца моего не можешь понять… Скорбь мою, ты, мірской человкъ, едва ли можешь понять. Взгляни на этихъ богатыхъ яніотовъ. Раздоры, вражда, я теб говорю, зависть! Суммы, пожертвованныя благодтелями Эпира на добрыя дла, нехорошо расходуются. Ужасный грхъ! Простой народъ нашъ янинскій тоже раздачей этой денежной избалованъ. Все онъ бденъ, все онъ жалуется. Молодые работники наши отчаянные люди: разбойники, ножеизвлекатели. Турокъ самихъ не боятся. Не такъ давно одинъ молодецъ ножомъ издали грозился старику Бакыръ-Алмазу на праздник, чтобъ и ему дали денегъ при раздач. Влзъ на камни и показалъ Бакыръ-Алмазу ножъ. Должны были и ему дать, хотя онъ молодъ и крпокъ. Но Бакыръ-Алмазъ вытребовалъ для него денегъ: «Не то, чтобъ я его боялся, говоритъ, а не хорошо благородному человку съ такимъ разбойникомъ дла имть». А турки свое, а консулы свое, а наши попы и монахи, тоже и они не ангелы, самъ знаешь! Наши люди говорятъ: «Когда же у насъ колокола будутъ звонить? пора бы гатти-гумайюнъ исполнять!» А турки янинскіе говорятъ: «Погибнемъ вс, а проклятаго звона гяурскаго не услышимъ!» Трудно архіерею въ Турціи, трудно! Къ кому пойти о колоколахъ просить? съ кмъ дружбу сводить митрополиту? Съ русскими? и турки, и англичане, и французы крикъ и шумъ поднимаютъ… Патріархъ совтуетъ осторожность, среднимъ «царскимъ путемъ итти!» Какъ же это итти? попросить западныхъ представителей о колоколахъ? Скажу теб: и сердце не расположено; я человкъ старый, изъ тхъ еще ржавыхъ людей, которые говорили, что лучше чалму въ Царьград видть, чмъ митру папскую… А къ тому же, пойду я къ англичанину — русскаго оскорблю! И этого не хочу, и не должно. А яніоты меня осуждаютъ… Митрополитъ у нихъ виноватъ все!.. Одинъ изъ нихъ недавно сказалъ: «Хорошо, что у протестантовъ епископы женатые! и апостолъ говоритъ: «Епископъ долженъ быть одной жены мужъ…» Монахи люди жесткіе и семейныхъ длъ не понимаютъ ничуть».

— А что сами они длаютъ, я теб скажу сейчасъ: Приходитъ ко мн недавно протосингелъ мой и говоритъ: «Посмотрите, что у насъ въ Янин длается… Старая вдова Алексина дочь свою хочетъ за турка отдать». Я посылаю за вдовой. Нейдетъ. Послалъ за ней кавасса, насильно привели. Привела съ собой и дочь. Женщина смлая; остановилась вотъ тутъ въ дверяхъ, взяла дочь за руку и закричала не женскимъ голосомъ, а лютымъ: «Отче! видишь ты сироту?» — Я говорю: вижу. Она опять: «Отче! видишь ты сироту?» Я опятъ говорю ей кротко: «Вижу, благословенная, вижу!» — «Возьми же ее; я уйду и откажусь отъ нея. Ты ей будь отецъ, если ты не дашь мн воли судьбу ей сдлать…» Я и такъ ей и иначе говорю; нтъ силъ. «Видишь ты сироту?» — Вижу. «Ну, возьми ее». Шумъ, крикъ, двушка плачетъ, скандалъ великій! Въ чемъ же дло? А вотъ въ чемъ. Люди они точно бдные, отца нтъ; домикъ только есть одинъ и больше ничего; кром этой старшей дочери еще есть шестеро дтей. Пришла она предъ послднею раздачей милостыни къ Куско-бею и говоритъ: «Дайте мн на приданое сколько можно изъ благодтельскихъ суммъ, я нашла ей жениха». А Куско-бей отвчаетъ…

Тутъ архіерей остановился и посмотрлъ на меня… Отецъ хотлъ было удалить меня, но старецъ одумался и сказалъ: «Нтъ, пусть и онъ слышитъ все; пусть учится отличать добро отъ зла съ раннихъ лтъ!..» И продолжалъ:

— Куско-бей говоритъ ей на это: достану ей двойное приданое, пусть ночуетъ тамъ, гд я ей скажу. Ушла вдова. Къ другому, и другой то же: «я ей и своихъ прибавлю». Третій, постарше, говоритъ: «У архіерея проси, я не знаю этого». Еще одинъ, тотъ говоритъ: «И бдне васъ есть, у Куско-бея проси». Бакыръ-Алмазъ сказалъ: «Радъ бы, но одинъ безъ другихъ и я не могу общать». По несчастію увидалъ въ это время дочь ея одинъ вдовый турокъ; человкъ лтъ тридцати, не боле; хозяинъ, лавочку на базар иметъ. Понравилась турку двушка, онъ и говоритъ вдов: «Не ищи для дочери приданаго, я ее возьму такъ. Въ вр же я, клянусь теб, я стснять ее не буду. И церковь, и постъ, и все ей будетъ на свобод. Даже и попу приходскому, старику, не возбраню входъ въ жилище мое». Посуди, каково искушеніе? и посуди еще, каковъ скандалъ? Лукавая женщина въ этотъ первый разъ мн ничего не сказала искренно, а ушла отсюда и оставила тутъ дочь, закричала на нее: «Проклятіе мое, если отсюда за мною пойдешь!» Долго сидла сирота и плакала здсь на лстниц. Насилу старуха одна и кавассъ увели ее домой. «Чтобы не прокляла меня мать», боится сердечная. «На насъ грхъ, на насъ!» сказали мы ей вс. Потомъ призвалъ я ихъ съ матерью при старшинахъ и при всхъ сталъ уговаривать ее, чтобы не выдавала замужъ за турка. Тогда-то она стала вдругъ какъ львица лютая и съ великимъ гнвомъ обличила при мн всхъ старшинъ. Врь мн, что отъ стыда я въ этотъ часъ не зналъ, что мн сказать и что длать. Больше всхъ она обличала этого Куско-бея, и онъ не находилъ уже словъ въ свое оправданіе; только гладилъ бородку свою, плечами пожималъ и, обращаясь ко мн, говорилъ презрительно: «Клевета, святый отче, одна клевета. Все это отъ простоты и неразвитости происходитъ. Женщина неученая и неграмотная. Все это отъ того недостатка воспитанія, которымъ страдаетъ нашъ бдный народъ…» Другіе ему не возражаютъ. Однако ршили ей дать хорошее приданое, и она отказала турку и выдала теперь дочь за одного бднаго христіанина. Что ты на это мн скажешь, благословенный другъ мой?

Не помню, что сказалъ на это архіерею отецъ мой; я былъ потрясенъ негодованіемъ, слушая это, и съ удивленіемъ вспомнилъ о презрніи, которое питалъ къ архонтамъ этотъ, казалось бы, столь легкомысленный и безумный Коэвино.

На время я совершенно перешелъ на его сторону и готовъ былъ признать его умнйшимъ и справедливйшимъ изъ людей.

Въ ту минуту, когда, уходя изъ митрополіи, мы спускались съ лстницы, на двор послышался какой-то шумъ, раздались крики и мужскіе и женскіе. Мы увидли у порога толпу; служители архіерея, старухи, нищіе, дти окружили осла, на которомъ лежала, испуская жалобные вопли, молодая женщина, въ простой и бдной сельской одежд. Около нея стоялъ худой, высокій, тоже бдно одтый мужчина; лицо его было ожесточено гнвомъ; волосы растрепаны; онъ спорилъ съ дьякономъ и произносилъ самыя ужасныя проклятія, и потрясалъ съ отчаяніемъ на груди изношенную одежду свою. Это былъ мужъ несчастной, привязанной веревками на спин осла. Такъ привезъ онъ ее изъ села; такъ сопровождаемый толпой прохалъ онъ чрезъ весь городъ до митрополіи. Мы остановились; самъ преосвященный вышелъ на лстницу.

— Что ты длаешь, варваръ, съ женою своей? — сказалъ онъ свирпому мужу.

— То, что должно ей, непотребной, длать, — отвчалъ мужъ, дерзко взглядывая на архіерея. — Я знаю свой долгъ, старче. Длай и ты должное, разведи меня съ этою блудницей, или я убью ее.

— Молчи, зврь! — воскликнулъ старецъ, поднимая на него свой посохъ.

— Пойдемъ отсюда, — сказалъ отецъ, увлекая меня за руку. Мы вышли изъ воротъ митрополіи и долго шли молча и задумчиво. Наконецъ отецъ мой вздохнулъ глубоко и воскликнулъ: «Свтъ, суетный свтъ! Земная жизнь не что иное, какъ мука!» И я вздохнулъ, и мы опять пошли молча.

Такъ пріятно началось и такъ печально кончилось это праздничное утро.

За завтракомъ докторъ немного развлекъ насъ. Онъ сталъ жаловаться на небрежное служеніе греческаго духовенства, сталъ хвалить католиковъ (наканун ужасно бранилъ ихъ за фанатизмъ), вскочилъ изъ-за стола и сперва представилъ въ лицахъ, какъ должно кадить почтительно образамъ, читать и молиться съ благочестіемъ и солидностью, а потомъ сталъ передразнивать нашихъ здшнихъ поповъ, какъ они спшатъ и не уважаютъ святыни. «Вотъ теб Христосъ!» и прыжокъ направо. — «Вотъ теб Ай-Яни 37 » и прыжокъ налво!

Отецъ уговаривалъ его перестать кощунствовать, говорилъ: «Грхъ, Коэвино, грхъ». Но отъ смха воздержаться и онъ не могъ; я же до слезъ смялся.

Докторъ, наконецъ, усталъ, слъ опять за столъ и сказалъ: «Не мн грхъ, а тмъ, кто дурно литургисуетъ; не мн грхъ. Бдный старикъ архіерей все-таки лучше ихъ всхъ. Онъ и служитъ въ церкви хорошо, благолпно. Я его за это уважаю. Къ тому же тамъ, гд нтъ, какъ у насъ здсь, ни рыцарскихъ преданій, ни чувства чести, ни высокой учености, ни, могу такъ сказать, аристократическаго воспитанія, тамъ остается одно — религія. Архіерей человкъ истинно религіозный; а эти архонты… эти архонты…

Опять мн пришлось согласиться съ докторомъ. Я чувствовалъ, что онъ все возвышается и возвышается въ моихъ глазахъ; я не понималъ только того, что онъ хочетъ сказать своимъ аристократическимъ воспитаніемъ?

Разв не аристократы Куско-бей и другіе архонты? Роды ихъ — старые торговые роды Эпира; они богаты, имютъ хорошіе дома, начальствуютъ надъ ремесленниками и сельскими людьми, садятся у консуловъ въ пріемной, имютъ голосъ въ митрополіи и въ Порт…

Посмотримъ, что скажетъ объ этомъ г. Благовъ; когда прідетъ, я, можетъ быть, ршусь спросить у него, если онъ попрежнему будетъ ко мн благосклоненъ.

Консулы не подчиняются у насъ въ Янин старому восточному обычаю, по которому живущій въ город длаетъ первый визитъ новопрізжему.

Они и тогда, когда сами вновь прізжаютъ, и тогда, когда наши мстные люди посл нихъ прибываютъ въ городъ, ждутъ первыхъ посщеній отъ насъ. Между собой, какъ равные съ равными, они слдуютъ нашему примру; новый консулъ ждетъ дома посщеній отъ консуловъ, прежде его прибывшихъ въ Эпиръ. Исключеніе одно — паша. Къ нему какъ къ сановнику, гораздо ихъ высшему по чину, консулы дутъ первые. У эллинскаго консула отецъ мой былъ вскор посл прізда своего, но не засталъ его дома. Не засталъ онъ дома и г. Бакева, который въ отсутствіе г. Благова управлялъ русскимъ консульствомъ. Я очень желалъ видть г. Бакева и посмотрть, какой онъ. На мое несчастіе, онъ даже самъ два раза заходилъ къ доктору, на первой же недл посл нашего прізда, но оба раза меня не было дома. Одинъ разъ меня увелъ къ себ на домъ старикъ, ходжа Сеферъ-эффенди, чтобы познакомить меня съ сынкомъ своимъ, Джемилемъ, очень милымъ юношей, моихъ лтъ; а другой разъ я, по приказанію отца, ходилъ кое-какія вещи покупать на базаръ.