Чтение онлайн

И потомъ опять все умолкло. Наконецъ дверь растворилась, и вошелъ г. Бреше гордой поступью и съ необычайною строгостью во взор.

Мы стремительно вскочили съ дивана. Г. Бреше былъ худъ и довольно высокъ; онъ казался еще не старъ; волосы и борода его были еще не сды; но все лицо было въ мелкихъ морщинкахъ и, какъ мн и тогда уже показалось, онъ втягивалъ себ внутрь животъ насильно, чтобы выставлять больше грудь впередъ и казаться горде.

Онъ не слъ, а сталъ у стола, оперся на него одною рукой и спросилъ у отца по-гречески, но очень неправильно и непріятно:

— У васъ есть дло? Что вамъ нужно?

— Дла у меня есть, это правда, г. консулъ, — отвчалъ отецъ почтительно. — Но на этотъ разъ я осмлился притти къ вашему сіятельству лишь для того, чтобы рекомендовать себя представителю одной изъ трехъ великихъ державъ, создавшихъ нашу свободную Грецію. Я загорскій уроженецъ и эллинскій подданный, а это мой единственный сынъ.

Г. Бреше молча кивнулъ головой. Онъ наводилъ на меня ужасъ. «Французы никого и ничего не боятся», говорили яніоты. «Они длаютъ везд что хотятъ. А м-сье Бреше не только вспыльчивъ; онъ жестокъ и бьетъ людей крпко, не разбирая ни вры, ни званія, ни возраста».

— Eh bien? — сказалъ г. Бреше. — Ваши дла? Ваши тяжбы? Говорите. Быть можетъ, васъ турки оскорбили или ограбили? Скажите смло. Я выучу ихъ обращаться получше съ людьми. Русскіе учили ихъ, но мало. Теперь возьмемся мы. Говорите! у меня мало времени (онъ взглянулъ на часы).

Изъ другой комнаты опятъ раздалось восклицаніе: «Alfred! Dois-je encore attendre?» И консулъ отвчалъ опять: «Tout-`a-l’heure!»

— Я могу зайти въ другое время, — поспшилъ сказать отецъ. — Извините, что я осмлился обезпокоить васъ.

— Нтъ, это ничего, — отвчалъ г. Бреше все такъ же сурово. — Говорите, если у васъ есть дло, не терпящее отсрочки. Консульство императора французовъ открыто всегда для тхъ, кто нуждается въ поддержк. Тотчасъ же по прізд моемъ сюда, при первомъ посщеніи, которое мн сдлали здшніе христіанскіе старшины, я сказалъ имъ: «Здсь вашъ паша! Здсь вашъ конакъ! Идите сюда смло и будьте уврены, что вамъ будетъ всмъ хорошо. Франція никогда не будетъ потворствовать неразумію преждевременныхъ греческихъ стремленій. Турки, при всей ихъ необразованности, имютъ больше государственнаго смысла, чмъ вы, и свобода была бы гибельна для васъ самихъ. Но ваши личныя, ваши гражданскія права, ваша жизнь и собственность обезпечены отнын!.. съ той минуты, какъ я здсь, говорю вамъ, нтъ боле конака! я низвергъ уже трехъ пашей въ разныхъ мстахъ и выгналъ изъ ихъ епархій двухъ греческихъ архіереевъ, которые длали свои поповскія глупости. Въ этомъ дом теперь, повторяю я, вашъ конакъ! Entendez vous!? — грозно прибавилъ онъ, возвышая голосъ и стуча по столу рукой.

Отецъ мой въ отвтъ на это поклонился и отвчалъ:

— Кому же неизвстно, г. консулъ, что Франція теперь преобладающее государство въ Европ?

— Теперь? — повторилъ г. Бреше съ презрительнымъ выраженіемъ въ лиц. — Теперь? Франція была такой и прежде, государь мой, и будетъ вчно! Франція была всегда во глав человчества. Она предназначена распространять всегда и везд свободу и равенство, противодйствовать всмъ вреднымъ и варварскимъ началамъ, откуда бы они ни исходили…

— Alfred! Je pars! — произнесъ въ дверяхъ женскій голосъ, и вслдъ за этимъ черезъ комнату прошла поспшно сама г-жа Бреше. Она была очень нарядно одта. Шелковое платье ея было такое широкое и длинное, какого я никогда до тхъ поръ не видывалъ… Разв только на царскихъ портретахъ. Серьги у нея были длинныя, самой нжной работы; на плечахъ дорогой мховой воротникъ; а шляпка просто игрушка!

Зато лицомъ она была очень некрасива: худа, блдна; носъ слишкомъ длиненъ. Проходя, она едва-едва отвтила на нашъ почтительный поклонъ и сказала мужу что-то вполголоса по-французски. Я тогда еще говорить по-французски не могъ; но понималъ уже немного, когда предметъ разговора былъ не очень трудный.

Вслушиваясь въ то, что сказала француженка мужу, я запомнилъ два слова: «se morfronde» и «ces individus». Потомъ, разспрашивая, я узналъ, что первое значитъ что-то въ род «возиться», «связываться», а второе «эти недлимые, эти люди», но съ оттнкомъ пренебреженія.

Итакъ, г-жа Бреше, мало заботясь о томъ, что мы могли бы и хорошо знать по-французски, такъ невжливо и дерзко выражалась о насъ въ нашемъ присутствіи. И эти люди, эти чиновники императора, эти защитники просвщенія и свободы хотли пріобрсти популярность у насъ на Восток. Чмъ же? Хвастовствомъ, дерзостью, оскорбленіями и… католическою проповдью, прозелитизмомъ вры, которую (какъ будто мы не знаемъ этого!..) они у себя въ государств всячески потрясли и стснили.

Не правда ли, какъ умно?

Г. Бреше тогда взялъ со стола свою шляпу и перчатки и сказалъ отцу:

— Если нтъ спшнаго дла, то извините меня. Зайдите въ другой разъ: я сдлаю вамъ нсколько вопросовъ, касающихся вашей родины.

Съ этими словами онъ вышелъ въ большую залу и вмст съ женой и двумя кавассами важно спустился съ лстницы.

Осторожно, издали, спускались за ними и мы.

Поворотя изъ воротъ на улицу, мы увидали, что г. Бреше подалъ руку своей жен, и лицо его здсь на улиц, при вид встрчнаго народа, сдлалось уже не суровымъ, какъ дома, а вполн свирпымъ. Кавассы махали бичами во вс стороны. Народъ разступался.

Не прошли мы и десяти шаговъ, какъ уже пришлось намъ быть свидтелями одной сцены, въ которой г. Бреше показалъ, какъ Франція защищаетъ везд равенство и свободу.

Молодой деревенскій мальчикъ, куцо-влахъ, почти дитя, неопытный, повидимому, и совсмъ невинный, халъ на осл своемъ, спустивъ ноги въ одну сторону съ сдла. Онъ, кажется, былъ утомленъ и дремалъ.

Консулу показалось, что онъ осмлился слишкомъ близко прохать по узкой улиц около шелковаго платья г-жи Бреше.

— Бей его! — закричалъ консулъ.

Кавассы тотчасъ же сорвали мальчика съ сдла и начали крпко бить его толстыми бичами своими по спин и даже по голов, куда вздумалось. Несчастный молчалъ, пригибаясь. Мадамъ Бреше сперва посмялась этому, а потомъ сказала: «Assez!» И они пошли дальше.

Мн до того было жалко бднаго мальчика (который былъ однихъ лтъ со мною), что я еще при консул довольно громко закричалъ, всплеснувъ руками: «Боже мой! Что за грхъ! Что за жалость? За что это?»

Подошли, оглядываясь на удаляющагося француза, и другіе люди, и христіане, и турки, и евреи. Вс утшали мальчика, который слъ на камн и горько плакалъ. Его подняли опять на осла, старались шутками развеселить и говорили ему: «Айда! айда! дитя, добрый часъ теб, паликаръ; не плачь, позжай домой!»

Мы пошли дальше; отецъ задумчиво качалъ головой; а я съ изумленіемъ и ненавистью думалъ еще долго, долго о гордомъ и морщинистомъ лиц французскаго консула и о его нарядной, но злой и отвратительной мадам.

Едва мы сдлали еще нсколько шаговъ по улиц, какъ вдругъ предъ нами предсталъ самъ Коэвино. Несмотря на всю необузданность и живость своего характера, докторъ по улиц ходилъ медленно и важно, въ pince-nez, въ новомъ цилиндр, въ свжихъ перчаткахъ; серьезно, солидно, изрдка только и грозно сверкая бровями.