Чтение онлайн

Самъ консулъ былъ старъ; онъ казался старше Киркориди и больше походилъ, по моему мннію, на капризную старушку, чмъ старца. Ростомъ маленькій, лицо то веселое, то сердитое, красное прекрасное, головка блая, немного трясется; борода и усы гладко выбриты. Чистенькій, чистенькій; на рукахъ рукавчики не такіе, какъ у другихъ, а мягкіе и со сборками, какъ у дамъ.

Несмотря на двукратное приглашеніе консула, я долго не смлъ и сстъ даже на желтый шелковый диванъ. Такой матеріи на диван я никогда еще не видалъ, и мн все казалось, что здсь можетъ сидть только самъ великій визирь или, по крайней мр, такой раздушенный ароматами и даже въ дорог въ бархатъ одтый паликаръ благородный, какъ мой будущій благодтель г. Благовъ. Слъ, однако, вспоминая приказаніе отца не быть слишкомъ уже дикимъ и чрезъ мру не стыдиться.

Разговоръ, впрочемъ, и здсь, какъ у Киркориди, былъ не слишкомъ занимателенъ сначала. Консулъ съ радостью сказалъ отцу моему, что онъ недавно узналъ одну прелюбопытную вещь: «Я узналъ, что куры дятъ муравьевъ».

Потомъ, когда отецъ мой передалъ г. Корбетъ де-Леси поклонъ отъ г. Вальтера Гея, старичокъ вдругъ раздражился, покраснлъ и какъ бы съ презрніемъ спросилъ: «Вспомнилъ онъ обо мн? Это удивительно! удивительно!»

Отецъ посл сознался мн, что г. Вальтеръ Гей никогда поклона г. де-Леси не посылалъ и вообще не хвалилъ и не любилъ его. Но отецъ лучше ничего не могъ придумать для того, чтобы начать рчь о своихъ длахъ и о томъ, что надется на помощь могущественной Англіи, если турки начнутъ сильно тснить его по длу его съ Петраки-беемъ и Хахамопуло.

Пока отецъ съ восторгомъ разсказывалъ о подвигахъ г. Вальтера Гея въ Тульч, о томъ, какъ онъ на базар прибилъ солдатъ, я внимательно смотрлъ на стараго джентльмена и замчалъ, что онъ недоволенъ. Онъ то длалъ презрительное лицо, то слегка пожималъ плечами, то перемнялъ позу въ своемъ огромномъ кресл. Головка его старушечья еще больше затряслась.

Когда отецъ мой кончилъ и прибавилъ: «Я очень ему благодаренъ! Я могъ пріхать на родину, благодаря его энергіи, достойной представителя такой великой державы, какъ Великобританія!», г. де-Леси нсколько времени помолчалъ и потомъ, слегка наклонивъ головку на сторону, засмялся съ пренебреженіемъ: хе! хе! хе!..

— Вы не согласны со мной, г. консулъ? — спросилъ отецъ.

Г. де-Леси еще разъ: хе! хе! хе! и потомъ очень строго:

— Я, къ сожалнію, скажу вамъ, что не согласенъ съ вами, г. Полихроніадесъ!

— Съ чмъ же именно? — спросилъ отецъ.

— Со всмъ! — еще строже повторилъ старичокъ.

Отецъ смутился, и я за него тоже покраснлъ.

Подумавъ, г. де-Леси вдругъ поспшно прибавилъ:

— Нтъ! извините меня, г. Полихроніадесъ, я согласенъ… не съ вами… О, нтъ, но съ г. Вальтеръ Геемъ, въ одномъ. Въ одномъ я съ нимъ согласенъ, именно въ томъ, что онъ самъ гораздо боле варварски и незаконно поступилъ въ вашемъ дл, чмъ турки, на которыхъ онъ такъ нападаетъ. О! съ этимъ я согласенъ… О! это съ его стороны было очень остроумно сознаться громко, что онъ обнаружитъ, какъ онъ тогда сказалъ, больше варварства, чмъ турки.

— Такъ вы, ваше сіятельство, находите, что насъ, христіанъ, не надо защищать и тогда, когда мы правы? — спросилъ отецъ съ негодованіемъ и даже измнился въ лиц.

— Я этого крайняго мннія, кажется, не выразилъ, — отвчалъ старичокъ и замолчалъ.

Онъ довольно долго сидлъ посл этого молча и разглядывалъ внимательно рзной потолокъ; потомъ, указывая на него, сказалъ съ пріятною, почти восторженною улыбкой:

— Вотъ искусство, къ которому нкоторые эпироты, повидимому, естественно склонны, искусство точить изъ дерева. Въ митрополій прекрасный иконостасъ. Жаль, если эта отрасль будетъ предана забвенію.

Отецъ молчалъ. Онъ былъ взволнованъ. Онъ больше всего ждалъ помощи отъ англійскаго консульства. Онъ всегда говорилъ: «Русскимъ трудно; ихъ считаютъ турки врагами. Французы умютъ дйствовать только одною дерзостью; но если англичанинъ захочетъ намъ помочь у паши, ему это легче всякаго. Въ общихъ длахъ надо врить русскимъ и на нихъ надяться; въ мелочахъ же англичанинъ, которому турки больше врятъ, можетъ быть полезне… если только захочетъ!..»

Отецъ ничего не отвтилъ на замчаніе консула о рзьб и, глубоко вздохнувъ, спросилъ его наконецъ:

— Итакъ, г. консулъ, чего я могу ожидать отъ вашего сіятельства въ случа какихъ-либо притсненій? Наше эллинское консульство, вы знаете, не сильно, а несвоевременный отъздъ на Дунай можетъ быть пагубенъ и здоровью моему и разстроить вс мои расчеты. Чего, смю повторить, могу я ждать?

— Отъ меня? — спросилъ съ притворнымъ удивленіемъ Корбетъ де-Леси. И опять: — хе! хе! хе!..

Несчастный отецъ, я видлъ, ужасно стыдился и мучился. А я бы, кажется, убилъ на мст эту капризную старушонку, которая жарила моего добраго и больного родителя на медленномъ огн.

Посмявшись такъ оскорбительно, консулъ всталъ, и мы за нимъ. Онъ протянулъ отцу руку, чтобы сказать этимъ: «пора вамъ и уходить отсюда», и нсколько минутъ стоялъ предъ нами, опустивъ глаза въ землю; наконецъ вдругъ поднялъ ихъ на отца и воскликнулъ: «Отъ меня? Чего вы можете ждать отъ меня? Я полагаю, хотя и не наврное… хотя и не наврное, что вы можете ожидать отъ меня всегда прекраснаго совта!»

— Въ какомъ род, г. консулъ? — спросилъ отецъ.

— Въ род того, что нужно придерживаться большей правильности относительно эллинскихъ и вообще иностранныхъ паспортовъ въ Турціи, г. Полихроніадесъ. Несомннные автохтоны Эллады стсненій не имютъ въ этой стран.

Мы поклонились и стали уже спускаться съ лстницы, какъ вдругъ услыхали, что Корбетъ де-Леси спшитъ за нами по большой зал и зоветъ отца. Мы остановились.

— Я долженъ извиниться еще и просить васъ объ одномъ предмет убдительно, — сказалъ онъ любезно. — Убдительно прошу васъ ни куръ, ни тмъ боле птуховъ съ рыжими перьями, примшанными къ блымъ, мн не присылать боле; ибо, если даже и выдергать эти рыжія перья, о которыхъ идетъ рчь, то расположеніе къ этому оттнку остается въ крови у птицы, и она можетъ мн испортить неисправимо, я думаю, всю породу. Особенно птухи! Курицу вашу я пустилъ временно гулять по двору; но птухъ вашъ и до сихъ поръ лежитъ связанный въ углу комнаты кавасовъ, и вы его можете тамъ найти.

Кончивъ рчь, консулъ вжливо поклонился намъ и вернулся въ свои внутренніе покои.

На улиц отецъ пріостановился и сказалъ мн:

— Этотъ старикъ, слушай, рдкое сокровище! Вотъ ядовитый старичокъ какой. Онъ прежде былъ лучше, съ годами сталъ хуже. Ничего, ничего!.. Терпніе!

Отъ Корбетъ де-Леси мы пошли къ м-сье Бреше, французскому консулу.

У него квартира была тоже недурна; но я не замтилъ у него тхъ рдкостей, древнихъ сосудовъ, монетъ, разнородныхъ ковровъ и ковриковъ, какъ у англичанина. Кавассы его были горды, суровы и одни изъ всхъ консульскихъ кавассовъ одты не по-албански, въ фустанеллы и разноцвтныя куртки, а въ низамское турецкое платье, въ панталоны и черные сюртуки, съ кривыми саблями сбоку. Въ город говорили, что это ввела мадамъ Бреше отъ скупости; низамское платье проще и дешевле. Другіе говорили, что на это есть иная причина. Разсказывали, будто бы г-жа Бреше выражается такъ: «Je d'eteste l’habit Albanais; c’est trop Grec. Я ненавижу грековъ. Везд простой народъ золъ, но зле парижскаго работника и простого грека ничего нтъ на свт! стоитъ только послушать, какъ ссорятся и какимъ голосомъ люди кричатъ въ Пире, чтобы понять это».

Насъ провели въ холодную большую пріемную, въ которой не было ни печки, ни жаровни, и заставили ждать насъ однихъ, по крайней мр, цлый часъ.

Все было тихо въ дом. Мы прислушивались. Консул не показывался.

Гордые кавассы не подали отцу даже табаку и бумажки, чтобы скрутить сигары, какъ длаютъ всегда слуги гостепріимныхъ домовъ, чтобы гость не скучалъ, ожидая хозяина.

Видя это обращеніе, отецъ и свой табакъ не смлъ достать изъ кармана. Онъ сидлъ повсивъ голову и грустилъ. Долго тишина не нарушалась ничмъ; только разъ мы услыхали издали громкій женскій голосъ, который довольно сердито кричалъ: «Alfred». Мужской голосъ изъ другой комнаты отвтилъ на это: «Tout-`a-l’heure, Mathilde!»