Чтение онлайн

На это Благовъ отвчалъ съ улыбкой: «Вы думаете?» И больше ничего! Я, глядя и слушая изъ дверей моихъ, воскликнулъ мысленно:

— Учись! учись! Вотъ это дипломатъ!

Потомъ Несториди, также прощаясь, сказалъ ему такого рода краткую рчь:

— Позвольте, г. Благовъ, и мн, новопрізжему изъ Загоръ, привтствовать васъ во слдъ за представителями древней и досточтимой общины іоанинскихъ эллиновъ, позвольте и мн уврить васъ, что эпироты умютъ быть благодарными, умютъ равно чтить вс христіанскія державы, которыхъ просвщенное вліяніе способствуетъ хоть сколько-нибудь заживленію вковыхъ язвъ великаго греческаго племени, и сверхъ того поврьте… (онъ пріостановился)… умютъ прекрасно отличать истинныхъ друзей своихъ отъ ложныхъ…

Г. Благовъ молча подалъ ему руку и не сказалъ ни слова. Я видлъ, что онъ былъ недоволенъ, глаза сверкнули и щеки вспыхнули. Но онъ тотчасъ же опять овладлъ собою, и архонты ушли. Я подумалъ, что онъ понялъ нсколько дерзкій намекъ Несториди «о друзьяхъ истинныхъ и ложныхъ». Зная образъ мыслей моего наставника, я тотчасъ же догадался, что онъ говорилъ о славянахъ, и мн показалось это столь неумстнымъ и дерзкимъ, что сердце у меня дрогнуло отъ боли, отъ страха, отъ стыда… Не знаю отчего… только я даже сказалъ самъ себ тихо и съ отчаяніемъ за своею дверью.

— Ба! что за вещь онъ сказалъ!.. Зачмъ это!..

Но Благовъ тогда еще образа мыслей Несториди не зналъ; и какъ я посл понялъ, онъ былъ недоволенъ другимъ: его всегда гнвило, когда онъ слышалъ, что христіане позволяютъ себ ставить наравн православную, Московскую, Царскую Россію съ чуждою Англіей или съ Франціей какого-нибудь Бонапарта.

Во всякомъ случа онъ былъ недоволенъ рчью Несториди, и вс архонты это замтили и вс они упрекали потомъ учителя за его невжливый намекъ; но вс они почти думали, какъ я, не про державы Запада, а про лживую дружбу православнаго панславизма.

Еще архонты были здсь, когда отъ самого паши пріхала за г. Благовымъ коляска. Рауфъ-паша, получивъ извстіе, что г. Благовъ собирается къ нему съ визитомъ, не захотлъ, чтобы его возлюбленный консулъ халъ верхомъ или шелъ бы пшкомъ къ нему чрезъ весь городъ по глубокимъ ручьямъ тающаго снга, чтобъ онъ не забрызгался или не простудился бы, и предупредилъ, что въ назначенный часъ будетъ готова коляска.

Я видлъ коляску эту; она была хороша; видлъ коней вороныхъ, сильныхъ, какъ волы, быстрыхъ, стройныхъ и огненныхъ, какъ юные олени; они били копытами землю у нашего подъзда. Видлъ возницу араба молодого (мн показалось только, что франкская жакетка его была стара и не знаю почему Рауфъ-паша не приказалъ ему строго зачинить подъ мышкой большую прорху!..)

Два турецкихъ солдата верхомъ и нашъ киръ-Маноли тоже верхомъ ожидали консула.

Я видлъ, какъ г. Благовъ вышелъ еще разъ переодтый (меня восхищало, что онъ, какъ знаменитый царевичъ или какъ епископъ, безпрестанно мняетъ свои облаченія). Онъ былъ уже не въ бархатной жакетк, въ которой онъ принималъ архонтовъ. Онъ былъ теперь въ очень длинномъ черномъ сюртук съ шелковыми отворотами (я никогда этого не видывалъ), и въ петлиц у него былъ нжный орденскій бантикъ, голубой съ красными крылышками, точно бабочка летла, летла и впилась въ него какъ въ душистый цвтокъ весны… и въ высокомъ цилиндр онъ былъ на этотъ разъ; а перчатки его, опять совсмъ новыя, были такого свтло-лиловаго цвта, какъ море иногда бываетъ зимой, при тихой погод и при кроткомъ захожденіи солнца. Самъ же онъ, высокій, прямой и тонкій, казался мн въ этомъ длинномъ сюртук похожимъ какъ бы на очень красивую бутылочку, наполненную водою померанцевою или розовою, которыми у насъ иногда прыщутъ на людей, привтствуя ихъ.

Слъ онъ въ колесницу; черные быки-олени кинулись вдругъ съ мста и помчали его къ воротамъ по широкому двору… Ставри въ золот вспорхпулъ на козлы какъ юноша; Маноли съ конными турками помчался вскачь во слдъ по вод, по трав, по камнямъ, по грязи, по снгу…

Умиленный, я воскликнулъ въ окошко: «Zito Россія!» и потомъ смиренно возвратился въ мою милую опочивальню.

Тамъ, сидя, я колебался, что мн прежде начать: письмо къ матери, по совту отца Арсенія, или по внушенію души моей героическіе стихи на побдоносное возвращеніе Александра Благова?

Сперва я, внявъ призыву музъ, попытался начать стихи; но внутренній хоръ моихъ разнообразныхъ ощущеній, торжественныхъ и веселыхъ, православныхъ и демоническихъ, серьезныхъ и дтскихъ, лживыхъ и праведныхъ, не выходилъ на бумагу свободно, стройно и красиво… Я напрасно тщился на зеленомъ сукн моего новаго стола. Я оказался еще недостойнымъ такого философскаго, дипломатическаго или піитическаго стола, съ зеленымъ сукномъ хорошей доброты. Я былъ самъ для такого стола еще слишкомъ зеленъ.

«Шумитъ Борей!..» «Свищетъ Борей, свищетъ!..» «Борей свиститъ и льдомъ…» «И старики…» «И старцы…» «И вотъ отъ сверной державы…» «И вотъ его привтствуя танцуетъ…» «Благоуханьями полна, стройна какъ пальма молодая…» Я почувствовалъ, наконецъ, что у меня, какъ во вчерашнемъ сновидніи, одно лицо незримо и внезапно превращается въ другое, и отроковица-плясунья «la petite drogue», моя «горькая травка душистая»… вмсто Благова, слетала неожиданно ко мн на ледяныхъ крыльяхъ этого ужаснаго Борея! И даже боле (увы! увы!), я чувствовалъ, что стиль мене героическій, мене строгій пошелъ у меня лучше, что тутъ ебу помогаетъ сама всемогущая Афродита…

Я оставилъ поскоре эти стихи и началъ было письмо къ матери. Это подальше отъ искусительнаго, это добродтельне. И я началъ это письмо:

«Достопочитаемая и превозлюбленная матерь моя, прежде всего вопрошу васъ о драгоцннйшемъ здравіи вашемъ и о здравіи досточтимой и превозлюбленной воспитательницы и благодтельницы и бабки нашей, госпожи Евгеніи Стиловой. Я же, благодареніе Богу, здоровъ и, лобзая почтительно десницу вашу, досточтимая матерь моя, и десницу госпожи Евгеніи, желаю вскор видть васъ и радоваться вмст съ вами. Нын, по настоятельной просьб его сіятельства Императорскаго консула всхъ Россіянъ, господина Александроса Благова, я оставилъ отца Арсенія и перешелъ жить въ означенное консульство для совокупной переписки за весьма щедрую и даже, въ смиреніи моемъ скажу, несообразную съ нжнымъ возрастомъ моимъ и неразуміемъ плату изъ государственной казны; въ точности же опредлить еще не могу цны; но его сіятельство изволилъ сказать, что заплатитъ мн нсколько золотыхъ оттоманскихъ лиръ по окончаніи статистическихъ свдній набло».

Нтъ, это лучше удалось, чмъ стихи; даже и ложь о настоятельныхъ просьбахъ удалась очень хорошо… Она удалась такъ хорошо, что мн стало стыдно, и я письмо къ матери тоже отложилъ на время, желая обдумать зрле — лгать мн или не лгать.

Но я думалъ объ этомъ недолго, потому что пришли постители, Кольйо и маленькій Алеко. Кольйо слъ, спрашивалъ, доволенъ ли я комнатой, и разсказывалъ, смясь, что Бостанджи-Оглу и сегодня опять сердитъ на консула за то, что онъ не взялъ его съ собою къ паш. Бостанджи-Оглу совсмъ одлся тоже, кинулся къ Благову навстрчу и говоритъ: «И мн прикажете хать?» А консулъ ему: «Какъ бы бднаго Рауфъ-пашу не напугать. Онъ больной. Цлая куча народа. Сиди ужъ дома, я думаю, ты и такъ-то туркамъ ужасно надолъ!» Люди вс вышли смотрть на консула. Бдный Бостанджи! Мы этому вс такъ смялись. Даже жалко его.

Алеко пришелъ разутый изъ почтенія ко мн и долго не хотлъ садиться на мою мебель, потому что платье свое онъ находилъ очень грубымъ. Онъ хотлъ также, привтствуя меня, поцловать мою десницу, но я, тронутый его сиротствомъ и миловидностью, любезно обнялъ его и самъ посадилъ около себя на стулъ.

Тогда мальчикъ ободрился и скоро одушевился до того, что сталъ въ лицахъ представлять, какъ консулы переходили по льду на островъ. Онъ очень хорошо представилъ прежде Киркориди, разставилъ ноги широко и надулся и ходилъ тихо и все: «ахъ! ахъ!» А м-сье Ашенбрехеръ скоро, скоро «ха, ха, ха! хи, хи, хи! Очень хорошо! очень прекрасно!» А м-сье Благовъ только: «Сюда! сюда!»

И Кольйо разсказывалъ также, что Киркорди говорилъ прежде: «Стойте! или я одинъ впередъ, или я одинъ посл… Я слонъ, я китъ! Я какъ десять человкъ вмст… Гд льду вынести меня съ другими вмст».

Потомъ, когда Алеко ушелъ, у насъ былъ съ Кольйо разговоръ очень дружескій и любопытный. Я разспрашивалъ его подробно о томъ, какъ живутъ они въ консульств, кого больше любитъ Благовъ и кого меньше и что нужно длать, чтобы ему понравиться.

Кольйо совтовалъ мн за обдомъ громко не жевать, съ ножа не сть, руки чисто держать и Бостанджи-Оглу остерегаться, «потому что онъ, мошенникъ, завистливъ и предатель».