Чтение онлайн

Около меня стояла милая, невинная отроковица высокой игемоннческой крови, родная сестра Благова — Зельха. Шопотомъ она говорила: «Милый мой! Нареченный супругъ мой! Одиссей мой, ты для меня все на свт. И братъ, и повелитель, и мужъ и отецъ. Теб повинуясь, я стала такая же христіанка, какъ ты, и теперь, лобзая твои ноги, я молю тебя… Я озябла въ этой волн, дай завернуться мн въ твою рысью шубу…»

— Постой, — говорю я сурово. — Я жду чего-то… Подожди! — И я самъ завертываюсь въ шубу крпче; мн самому очень холодно…

Бреше стоитъ въ деревянныхъ башмакахъ и бумажномъ колпак и держитъ на плеч вилу. Онъ смотритъ внизъ, какъ человкъ глубоко униженный.

Толпа между тмъ разступилась, и г. Благовъ подходитъ къ намъ. Онъ въ генеральскихъ эполетахъ, въ латахъ, въ трикантон съ плюмажемъ, который льется по плечамъ его почти до земли; какъ душистый водопадъ благо пуха…

Онъ возлагаетъ на меня и на Зельху, вмсто брачныхъ внцовъ, командорскіе знаки св. Станислава на красныхъ съ блымъ широкихъ лентахъ, мняетъ ихъ на насъ три раза и отходитъ прочь, говоря:

— Графъ Каподистрія! Vous n’^etes pas diplomate, mais vous ^etes grand politique…

Онъ отходитъ, и блыя перья льются, льются каскадомъ вокругъ него, и онъ весь исчезаетъ въ бломъ снгу далеко за озеромъ на гор; я уже не вижу его боле. А вижу предъ собой Хаджи-Хамамджи, который, расправляя бакенбарды, благословляетъ меня съ милою Зельхой на совмстный путь многотрудной жизни; онъ благословляетъ насъ, привтливо улыбаясь намъ.

Мы оба съ Зельхой благодаримъ его съ жаромъ и цлуемъ его руку.

Потомъ я вижу, что мрачные глубокіе глаза моей невсты уже не ниже моихъ, а горятъ таинственнымъ огнемъ, прямо противъ моихъ, и губы ея, полныя, полныя, горячія, горячія, тоже касаются моихъ губъ… и она шепчетъ мн тихо: «Барашекъ мой милый… Очи главы моей, Одиссей, радость ты моя, птичка моя золотая… Не знаешь ты, что я такое, Одиссей? Я горькая ядовитая травка. Я демонъ маленькій… Я самый молодой и самый маленькій изъ малыхъ бсовъ твоихъ… И я выпью до дна, Одиссей, твою чистую, голубую, ровную, ровную душу, которая только сегодня полилась черезъ край…» И я отвчалъ ей: «Пей, моя царевна! Пей, сестра моя, мою голубую, ровную душу!»

Утромъ на слдующій день я, почти обезумвъ отъ радости и еще разъ поклонившись отцу Арсенію, перебрался съ пожитками моими въ консульство… Загорская мечта моя осуществилась… Я сдлалъ первый шагъ на крутомъ, но восхитительномъ пути почестей, роскоши и славы! «Быть можетъ вся будущность моя теперь…» — начиналъ думать я, вздыхая отъ блаженства, но благоразумно тотчасъ же самъ клалъ себ предлъ: «Остановись, молодой Одиссей, пути Провиднія неисповдимы и свтъ видлъ великихъ мужей низвергнутыхъ въ прахъ неумолимою судьбой!» Я даже приводилъ себ на память знаменитый миъ Сизифа, никогда не перестающаго катить тяжелый камень въ гору — и катилъ его напрасно… (О немъ же на-дняхъ только что прочелъ я въ книг.) Мн приходила также на умъ осторожность отца моего, его правило турецкой мудрости: «Явашъ, явашъ 86 … все будетъ, все совершится понемногу!» Но мн было такъ весело и пріятно, что я правило это прилагалъ къ обстоятельствамъ моимъ въ томъ смысл, въ какомъ мн было выгодне… Я говорилъ себ: «Да! вотъ все свершится! Вс желанія наши могутъ быть исполнены! Надо только Бога не забывать!..» И тутъ же забывалъ Его… Ахъ! горькая травка! Ахъ, душистый цвтокъ моего сновиднія, и тебя, Зельха забавная, я буду видть часто теперь…

Не знаю, какъ и когда случилась эта перемна… такъ скоро! Въ одинъ день… Сонъ ли этотъ вчерашній такъ сблизилъ меня съ нею? Часъ ли просто пришелъ такой?.. Не знаю. Но я уже не нападалъ больше на Зельху, не бранилъ ея, а напротивъ того, начиналъ улыбаться, вспоминая ея рзвость, начиналъ даже какъ будто и жалть ее и думалъ: «Тоже вдь и она, бдняжечка и сироточка, бьется и убивается, хлбъ пріобртая себ. Не осуждай — да не осужденъ будешь, Одиссей мой!»

Небольшая комнатка, которую приказалъ для меня приготовить г. Благовъ, мн показалась прекрасною. Въ ней было только одно окно, но оно было велико и красиво и видъ изъ него былъ очарователенъ!.. Диванъ былъ въ этой комнат всего одинъ и не очень большой, но обитъ онъ былъ пестрымъ ситцемъ, съ такими крупными лиліями и астрами, что ихъ можно было долго и пріятно созерцать задумавшись, если наскучитъ глядть въ окно на городъ, сады и минареты, на тополи садовъ и на горы за городомъ. Можно было сдлать и больше того; можно было внезапно уединиться отъ всего міра и забыть даже объ Янин, обо всемъ Эпир и обо всей Турціи. Для этого достаточно было только спустить на окно расписную европейскую штору, которую уже, полюбивъ меня и угождая мн, повсилъ добрый Кольйо. На ней изображена каменная угрюмая башня въ густомъ лсу, въ лсу такомъ зеленомъ и веселомъ, какихъ, кажется, и не бываетъ въ самомъ дл… И къ этой башн, и по этому лсу прекрасному детъ одинъ воинъ европейскій на хорошемъ кон; на шлем его высокія перья и въ рук его большое копье…

Спущу я — и радуюсь; подниму — и любуюсь.

И мангалъ пылаетъ жаромъ около меня, и столъ для смиренныхъ занятій моихъ покрылъ Кольйо зеленымъ сукномъ, какъ для какого-нибудь мудреца, и образъ Божьей Матери загорскій мой, Широчайшей Небесъ, я повсилъ самъ и прибилъ его по-русски къ восточному углу.

И не знаю я, стоя у окна этого и сидя въ этой комнат, на что мн смотрть и на какую вещь прежде всего веселиться мн, окаянному… и за что мн все это! За что и за какія заслуги!

Снгъ таетъ въ саду Шерифъ-бея; ручьями бжитъ вода; травка везд опять зеленетъ. Солнце юга спшитъ жадно вступить снова въ свои, на нсколько дней попранныя, права.

У моего Алкивіада есть звзда удачи. За его звздой пойду и я. Одинъ день, одну ночь опоздай онъ, и не было бы случая ему перейти вчера вечеромъ озеро Янинское и вплести еще одинъ лавровый листъ въ внецъ своихъ успховъ.

Весь городъ съ утра уже опять былъ полонъ его именемъ! Къ своему кавалерійскому подвигу, къ набожности своей, столь утшительной нашему православному народу, къ ранней обдн въ мундир и крестахъ, къ независимости дйствій своихъ предъ лицомъ западныхъ агентовъ, къ искусному и твердому веденію дла съ ненавистнымъ Бреше, къ радостнымъ для насъ слухамъ о колокол на юг Эпира онъ прибавилъ еще одно дло: вчера, пока былъ морозъ, онъ первый, смясь, перешелъ на островъ по льду страшнаго озера… и за нимъ перешли другіе консулы, австрійскій и греческій, за нимъ отнесли людямъ хлба и уголья. За нимъ перебжалъ бдный Алеко къ бдной и рыдающей матери.

О, мой герой! О, мой Благовъ!.. о, какъ правъ Коэвино, восхваляя его! Какъ дальновиденъ и опытенъ почтенный родитель мой, который въ одинъ вечеръ въ Загорахъ оцнилъ и понялъ его, сказалъ мн, что онъ перваго нумера весь, а никакъ не второго.

Не написать ли мн теперь ему стихи? Написать, поправить и поднести съ такимъ привтствіемъ:

«Сіятельный господинъ консулъ»…

Нтъ, онъ этого не любитъ… Проще: «Позвольте мн, ничтожному мальчику, котораго вы изволнли осыпать нын»… Вотъ такъ. Стихи я давно люблю и давнымъ-давно даже завидую нашимъ новымъ поэтамъ, Рангави и Суццо. Риг-Фереосу и Залокост. Они не поэты дальней древности… Они вс такіе же ныншніе греки, какъ и я. Отчего жъ бы и мн… Напримръ въ такомъ род (это въ сборникахъ есть аинскихъ):

Или вотъ какъ это:

Самого его я въ это утро видлъ хотя и нсколько разъ, но всякій разъ лишь на минуту, и ему некогда было обратить на меня вниманіе. Съ утра въ канцеляріи спшили отправить почту; усатый старикъ болгаринъ Трипча, отчаянный курьеръ русской службы, примчался изъ Битоліи, гд вскачь, гд вплавь, и ждалъ огромнаго пакета, чтобъ опять помчаться назадъ чрезъ рки, утесы и лса… Потомъ г. Благовъ принималъ всхъ архонтовъ, которые наканун застали его еще спящимъ. Я видлъ только, какъ онъ на минуту вышелъ провожать ихъ въ залу, когда они прощались съ нимъ толпою. Видлъ, какъ онъ жалъ имъ по очереди руки, не наклоняя при привтствіяхъ ничуть ни головы, ни стана, но оставаясь неподвижнымъ, какъ бронзовый кумиръ надменнаго и счастливаго самимъ собою божества. Я слышалъ, что сдой Бакыръ-Алмазъ сказалъ ему такъ: «Я позволю себ возразить, г. консулъ, на ваше предположеніе объ улучшеніяхъ и прогресс Имперіи Оттомановъ; я выражу мою мысль съ помощью великаго историческаго примра: есть Гордіевы узлы, которые разрубить можетъ лишь побдоносный мечъ Александра!»