Чтение онлайн

Наконецъ я ршился, помедливъ немного, предложить Кольйо еще одинъ вопросъ:

— Добрый мой Кольйо, — сказалъ я: — я вижу, что ты хочешь быть моимъ другомъ. Дай Богъ теб за это долго жить. Давай же будемъ какъ братья во всемъ согласны. Скажи правду, любитъ Благовъ эту турчанку или не любитъ?

— Я думаю, что любитъ, — отвчалъ размышляя Кольйо. — Она веселитъ его, и онъ за это ее награждаетъ.

— А больше ничего нтъ?

— Пустыя это слова, Одиссей, — сказалъ Кольйо съ досадой. — Не врь людямъ. У насъ любятъ осуждать, ты это знаешь. Только это ложь, и ты не врь этому. Я бы зналъ.

Посл этихъ посщеній мн стало еще веселе. Г. Благовъ дома даже и не завтракалъ; онъ прямо отъ паши похалъ ко всмъ консуламъ (кром Бреше разумется) и остался кушать у Ашенбрехера. Мы завтракали вдвоемъ съ Бостанджи-Оглу, и во время завтрака пришелъ Коэвино. Онъ въ этотъ день сталъ ангеломъ доброты. Въ этотъ день имлъ онъ также свой тріумфъ и въ это утро онъ свершилъ также свой подвигъ.

Ты не забылъ, я увренъ, мою притчу о блыхъ зубахъ издохшей собаки? Если же ты забылъ, то перечти ее, прошу тебя. Я, какъ говоритъ одинъ старинный писатель, не намренъ быть ясенъ для того, кто ко мн не внимателенъ.

У Адониса Куско-бея, богатаго и скупого, у этого мстнаго нашего Креза-циника въ сюртук блестящемъ отъ ветхости, у Куско-бея развратнаго и лукаваго, у этого обольстителя бдныхъ христіанскихъ двушекъ, просящихъ приданаго, у этого архонта низкаго передъ властями и недосягаемо-гордаго съ людьми неимущими и простыми, былъ также одинъ рядъ очень блыхъ и ровныхъ прекрасныхъ зубовъ. Онъ очень былъ привязанъ къ своей старой матери и чтилъ ее такъ искренно, какъ иногда не чтутъ матерей своихъ и хорошіе люди.

Мать эта опасно занемогла. Составился консиліумъ; но больная сказала сыну, что она вритъ только одному человку — Коэвино и проситъ его послать за нимъ. Она, какъ madame Арванитаки, находила, что только у одного Коэвино есть та божественная искра, которая внушаетъ довріе больнымъ. Каково было надменному и богатому архонту итти къ этому дерзкому безумцу, который въ многолюдномъ обществ назвалъ его глупцомъ, невждой и негодяемъ и предлагалъ сойти внизъ, чтобы проломить ему голову палкой и удостовриться, есть ли у него мозгъ!

Я думаю, во всю жизнь свою Куско-бей не выносилъ такой борьбы, какую вынесъ въ это утро. Однако онъ немедленно пошелъ къ доктору. Вошелъ. Гайдуша доложила, сказавъ доктору, что madame Куско-бей при смерти, что сынъ ея пришелъ умолять о помощи.

Коэвино не торопясь пробралъ проборъ, не спша одлся, вздлъ pince-nez и вышелъ одтый въ нетопленую пріемную, гд уже давно дрожалъ Куско-бей.

Увидавъ его, Куско-бей всталъ стремительно, восклицая:

— Докторъ! Мать моя при смерти!

Но Коэвино, смривъ его съ головы до ногъ въ pince-nez, сказалъ тихо и улыбаясь ему:

— Добро пожаловать моему ослу! Добро пожаловать моему мерзавцу!

— Докторъ! Я прошу васъ…

— Иду, мой оселъ! Иду, мой архонтъ! Иду, мой дуракъ! Иду, моя скотина!

И пошелъ и осмотрлъ старуху, и ей скоро стало легче. Коэвино посл этого колебался даже взять т пять золотыхъ, которые упрашивалъ, умолялъ его взять благодарный сынъ, и взялъ только потому, что старуха сама ему сказала съ чувствомъ:

— Я тебя прошу, благодтель мой, возьми ты ихъ!

Посл такого торжества европейской науки и его личнаго таланта надъ богатствомъ злопріобртеннымъ, надъ порокомъ и невжествомъ какъ же было доктору не смягчиться хоть на короткое время ко всмъ людямъ, какъ было не «замкнуть все человчество (такъ онъ самъ говорилъ, простирая руки и возводя очи къ небу), въ горячія и безпредльныя объятія любви!»

Отъ Куско-бея онъ прямо пошелъ на квартиру Бакева, у котораго онъ съ самой ссоры на остров не былъ. Онъ еще и раньше, какъ только узналъ о томъ, что Бреше оскорбилъ русскаго секретаря, порывался пойти къ нему въ тотъ самый вечеръ. Ему стало жаль, онъ простилъ его, онъ забылъ въ ту минуту, что Бакевъ такъ рзко заступался тогда — и за кого же? — за Исаакидеса, у котораго красноватый носъ виситъ внизъ и усы криво подбриты… Но не ршился, опасаясь сухого пріема, ибо Бакевъ, правда, не былъ ни простъ, ни прямъ, ни искрененъ.

Теперь онъ пошелъ къ нему; они помирились и вмст бранили Бреше и хвалили Благова.

Отъ Бакева Коэвино пришелъ въ консульство, прямо подошелъ къ Бостанджи-Оглу, схватилъ его, обнялъ и воскликнулъ весело: «А! а! а! Забудь мою фурію, мой добрый Бостанджи. Забудь! Если бъ у тебя были такіе нервы, какъ у меня, ты пожаллъ бы меня, а не сердился. Во имя Божіе прошу тебя, забудь это все! Я сегодня такъ счастливъ!.. У меня есть кейфъ сегодня… Я умоляю тебя, не порти мн кейфа! Ха, ха! ха, ха! ха, ха!»

Бостанджи-Оглу сказалъ ему:

— Богъ вамъ проститъ, докторъ; другой разъ не надо оскорблять такъ бднаго человка, который въ зависимости тяжкимъ трудомъ пріобртаетъ себ хлбъ и который поэтому не въ силахъ самъ себя защищать.

Коэвино покраснлъ, застыдился, на глазахъ его показались слезы. Онъ помолчалъ, потомъ ушелъ наверхъ дожидаться Благова… и не боле, какъ минутъ черезъ пять уже весь обширный конакъ Шерифъ-бея былъ наполненъ его радостньмъ воплемъ и хохотомъ, и потолокъ надъ нашей канцеляріей дрожалъ отъ его топота и прыжковъ. Онъ врно разсказывалъ Кольйо или садовнику, который топилъ тамъ печи, о своей побд надъ Куско-беемъ.

По уход доктора наверхъ, у насъ съ Бостанджи-Оглу начался разговоръ, который для меня былъ очень важенъ по своимъ послдствіямъ.

Я сказалъ ему, смясь и указывая глазами на потолокъ:

— Гремитъ нашъ Зевсъ!.. Гремитъ съ Олимпа!

На это Бостанджи отвчалъ печально:

— Пусть гремитъ. Онъ-то точно, что человкъ пустой и не злой. А что ты мн скажешь, Одиссей, о м-сье Благов?.. Что вчера онъ мн говорилъ за обдомъ? Что за деспотизмъ! Что за варварство обращаться такъ со мною, котораго онъ самъ выписалъ изъ Константинополя за мое прекрасное знаніе языковъ, и русскаго, и французскаго, и турецкаго, и греческаго, за мое трудолюбіе!.. Какъ было не оцнить то, что я за него вступился, то, что я ему доказалъ мою преданность! Нтъ, Одиссей, яблоня другихъ плодовъ, кром яблокъ, дать не можетъ! Московитскій деспотизмъ похуже турецкаго будетъ!.. Что за злость въ его отвтахъ! Что за презрніе! Что за ядъ горчайшій! За что? Скажи мн, за что?

Я молчалъ. Что мн было говорить на это? Я готовъ былъ и пожалть его, но не настолько, чтобы говорить противъ Благова, даже и тогда, когда я нахожу его не вполн правымъ… Не такъ я уже глупъ и втренъ, чтобы сдлать это! Зачмъ я буду говорить? Кому будетъ легче отъ того, что я соглашусь съ Бостанджи-Оглу?.. Только мн самому можетъ быть хуже въ несчастную минуту, а Бостанджи-Оглу я этимъ не спасу и не утшу. Итакъ я ршился молчать и молчать.

Бостанджи-Оглу, предполагая должно-быть, что молчаніе мое есть нмое порицаніе жестокости молодого консула, все боле и боле одушевлялся. (Руки его уже не опускались, онъ безпрестанно поднималъ ихъ выше головы тмъ противнымъ движеніемъ, которое придавало ему нчто подлое, и глаза его блестли отъ горести и гнва.)