Чтение онлайн

Мой тон слишком резкий. Слишком пренебрежительный. Я понимаю это по тому, как вытягивается ее лицо, прежде чем она сглатывает и отводит взгляд.

— Ладно. Ну так что, фильм был таким же хорошим, как ты помнил?

Черт. Я задел ее чувства. Посмотри на нее, она все равно пытается оправдать тебя за то, что ты вел себя как придурок.

— Эва, — тихо произношу я.

Она настороженно смотрит на меня, и теперь я чувствую себя по-настоящему паршиво. Я сохраняю мягкий и тихий тон: — Прости. Я не хотел, чтобы это прозвучало так резко. Я просто смутился, вот и все. Я знаю, что ты хотела как лучше.

С минуту она изучает выражение моего лица и, видимо, находя мои извинения искренними, вскидывает подбородок и улыбается.

— Как лучше? — Она делает вид, что ее сейчас стошнит. — Боже, просто вонзи мне нож в сердце, чего уж там.

Обожаю, когда Эва меня дразнит. Обожаю, как она отплачивает мне той же монетой, бросая мои собственные слова мне в лицо. Обожаю, что она не скрывает своих чувств и не притворяется крутой.

Она не крутая. Она сильная, но не крутая. Эва очевидно способная, независимая и чертовски умная, но в то же время уязвимая. Милая. Мягкая.

Эта комбинация, блядь, смертельна.

Я на мгновение закрываю глаза, а затем прыгаю со скалы, что прямо передо мной.

— Ты любишь мороженое?

Когда я снова открываю глаза, она сияет, как полуденное солнце.

— Конечно, люблю. Ты видел размеры моей задницы?

Я предлагаю ей руку.

— Тогда пошли, Тельма. Добудем тебе его немного.

ЭВА

Мы прогуливаемся по освещенной фонарями улице, болтаем и смеемся, наслаждаясь обществом друг друга и благоухающим вечерним воздухом. Под моей рукой его бицепс — большой, упругий, твердый, как кусок стали.

Мне хочется сжать его. Хочется вонзить в него зубы. Хочется укусить, поцеловать и уткнуться носом в эту великолепную упругую плоть. Он такой… мясистый.

Вместо этого я позволяю кончикам пальцев лишь слегка касаться его руки и притворяюсь равнодушной, будто я не одержима до безумия качеством мышц, о котором никогда не задумывалась, когда видела других мужчин.

— Ой, смотри! — Я указываю на женщину, идущую нам навстречу по противоположной стороне улицы. Она выгуливает таксу на поводке. Пес шагает во всю прыть, вывалив язык набок. Кажется, он улыбается.

— Ты питаешь слабость к таксам, — усмехается Наз.

— Это правда, есть такое. Они такие лапочки. Посмотри на эту мордашку! И на его пухленькое тельце похожее на хот-дог! — Затем я поворачиваюсь к Назу. — Погоди… а откуда ты знаешь?

Он бросает на меня теплый взгляд.

— Ты постоянно их упоминаешь.

Я хмурюсь, пытаясь вспомнить.

— Серьезно?

— Да. Один раз, когда подкалывала меня из-за моей нелюбви к иглоукалыванию, и сегодня по телефону. Это было одно из твоих доказательств того, что Бог хочет, чтобы мы смеялись. А сейчас ты так обрадовалась, увидев пса, будто ребенок в рождественское утро.

— Ого. А я-то думала, что это у меня память как у слона. — Мой тон шутливый, но втайне я в восторге от того, что Наз запомнил эти мелкие детали наших разговоров.

Я стараюсь не искать в этом скрытого смысла. В конце концов, он был копом и служил в армии. Его разум острее, чем у большинства людей, он натренирован замечать то, чего другие не видят.

Что еще он заметил? Что еще помнит? Думает ли он обо мне, когда остается один, так же, как я думаю о нем?

— Пойдем погладим его? — предлагает Назир.

— Думаешь, хозяйка разрешит?

— Есть только один способ узнать. — Он сходит с тротуара и ведет меня через дорогу. Улыбаясь, он протягивает руку приближающейся женщине.

— Buenas noches10, — произносит он, а затем спрашивает ее на испанском, можно ли нам погладить собаку.

Женщина улыбается, останавливаясь перед нами.

— Si! El es muy amigable11.

Я опускаюсь на корточки и глажу бархатистую голову пса. Он радостно пыхтит, его веселые черные глазки поблескивают. Я спрашиваю хозяйку, как зовут собаку.

Когда она отвечает: «Сеньор Сосиска», я не выдерживаю. Я беспомощно смеюсь, и это так заводит пса, что он пытается запрыгнуть на меня, цепляясь короткими лапками за мою юбку.

— Ты такой милашка, — говорю я Сеньору Сосиске, почесывая его за ушами. — Какой хороший мальчик. Хотела бы я себе такого славного мальчика, как ты.

Мы проводим несколько минут, мило беседуя с женщиной, пока я с неохотой не поднимаюсь. Не хочу быть невежливой, но я бы с радостью просидела так на тротуаре, играя с новым другом, всю ночь.

Когда владелица Сеньора Сосиски говорит Назу, что ему стоит завести для жены собаку, я краснею до самых корней волос.

— Мне не разрешают заводить домашних животных! — выпаливаю я.

Женщина смотрит на Наза. Наз смотрит на меня.

— Я имею в виду… в моей квартире, — шепчу я, хотя, конечно, имела в виду совсем не это.

После короткого неловкого молчания женщина дружелюбно прощается с нами и уводит Сеньора Сосиску в темноту ночи.

Когда они скрываются из виду, я не знаю, куда деть глаза.

— Да ладно тебе, Тельма, — мягко говорит Наз, беря меня за руку. — Не стоит из-за этого так переживать.

Пока он ведет меня дальше, я гадаю, каково было бы жить с таким мужчиной. С тем, кто оставляет место для секретов и молчания. С тем, кто не давит и не издевается. С тем, кто не приравнивает нежность к слабости.

С тем, кто не наказывает за ошибки кулаками.

В кафе-мороженом мы делаем заказ у длинной охлаждаемой витрины, а затем садимся за высокую стойку, выходящую на улицу. Мы едим в уютной тишине, наблюдая за прохожими, пока Наз осторожно не кладет ложку в бумажный стаканчик со своими двумя шариками шоколадного мороженого.

— Я сейчас кое-что скажу. Но ты не обязана отвечать. И не должна мне никаких объяснений. Это не мое дело, и я больше не буду поднимать данный вопрос. Но это не дает мне покоя.

Я глубоко вдыхаю и вижу, что моя рука, сжимающая рожок с мороженым, дрожит. Когда я, наконец, перевожу взгляд на Наза, у него странное выражение лица. В нем смесь любопытства, беспокойства и чего-то, подозрительно похожего на ярость.

С тихой напряженностью он спрашивает: — Что он с тобой сделал?

Я роняю рожок на стойку.