Чтение онлайн

— Я этого не говорил.

— Тогда ты тоже был наёмником?

— Наёмником. Посредником. Помощником магов… Много кем.

Магов. Значит, скорее всего, это происходило ещё до Великой войны — когда в Ти'арге не воцарилась альсунгская ненависть к колдовству.

Хотя наместник знал, что маги по-прежнему есть в Академии. Ему удалось разогнать их гильдию, но вытравить из такого огромного города всех до последнего — невозможно.

Король Хавальд, конечно, считает иначе. Но его вовсе не обязательно посвящать во все подробности.

— Ты сам покинул материк на западе? И преодолел все… барьеры, переплывая океан?

— Ты и про барьеры слышал, — проговорил Тэска — без изумления, с отрешённой задумчивостью. — Да. Я был в числе тех Двуликих, кто выбрал жизнь на вашем материке. Но отдельно от них. Я прибыл один.

Выходит, их было ещё и несколько. Потрясающе.

Может, что-то вынудило его? Какая-нибудь война? Изгнание сородичами?

Магия?…

Наместник поостерёгся спрашивать об этом сейчас.

— Король сказал, ты сам пришёл в Ледяной Чертог. С севера Альсунга, со снежной равнины Деалльдун, — Тэска кивнул, и наместник невольно вздрогнул: как он жил на этих бесплодных землях, где круглый год свирепствуют метели и редко встретишь клочки растительности? Что ел, где укрывался для сна — в каких-нибудь пещерах у отрогов Старых гор?… — Зачем?

Двуликий хмыкнул. Карета, дёрнувшись, остановилась, и он без лишних просьб накинул капюшон плаща, чтобы скрыть лицо. Наместник видел теперь только кончик острого подбородка — и улыбку, об которую можно порезаться.

— Мне просто хотелось пожить среди людей из Альсунга. За ними было интересно наблюдать.

— И ты мог уйти из Ледяного Чертога когда угодно. Перебить стражу. Или просто сбежать.

— Правильно.

— Ты согласился уехать со мной и помочь, в случае чего, подавить восстание. Почему?

— Стало не так интересно.

Испуганный смешок застрял где-то в горле наместника.

Дверца кареты со щелчком открылась; слуга почтительно развернул складную лесенку. Значит, они уже перед кованой оградой и воротами в резиденцию. Наместник был настолько захвачен Тэской, что как-то забыл об этом.

— Добро пожаловать домой, господин наместник! — скороговоркой выдал слуга. — Да хранят Вас боги!

— А за нами интересно наблюдать? — наместник пропустил приветствие мимо ушей. Надо выходить, но ведь на людях он не вытянет из оборотня ни слова… — За ти'аргцами?

Хмыканье Тэски повторилось — на этот раз более протяжное, с мурчащим переливом в конце. Явно забавляясь, он выскользнул из кареты первым. Слуга застыл с протянутой рукой и открытым ртом: мимо него только что пронеслось нечто чёрное, мягкое и бесшумное.

— Интересно, но в меньшей степени. Ничего нового.

— Г-господин наместник, для Вас срочное послание из замка Кинбралан, — слуга нервно сглотнул. — Просили передать, как только Вы приедете.

— От моего осведомителя? — слуга кивнул. Наместник тяжело, отдуваясь, вылез наружу и попытался настроиться на рабочий лад. Тщетно: Тэска в длинном плаще стоял перед ним — и мёл бы пятнистым хвостом по обсыпанной гравием дорожке, если бы хвост был виден сейчас. — Письмо — на столе в кабинете? — новый кивок. — Спасибо, сейчас я пойду туда, — он посмотрел на оборотня. — А затем подберу тебе подходящую комнату.

— Желательно с ванной, раз уж меня ждёт такая роскошь, — отметил Тэска. Это больше походило на приказ, чем на просьбу. — И, пожалуйста, поближе к библиотеке.

Проснувшись однажды, Уна обнаружила, что в Кинбралан пришла осень. Как-то слишком резко земля в саду, в осиновой аллее под Синим Зубом и у дороги за подъёмным мостом покрылась сморщенными листьями — они тоскливо хрустели под ногами, будто постанывая в агонии. Окрестные рощицы и перелески, оказывается, уже облились багрянцем и густо-янтарной желтизной; холодный, горький от свежести ветер гонял круглые, как монеты, ладошки осин и вытянутые пальцы вязов. Надо всей этой несуразицей висело небо — такое яркое, что в полдень бывало больно смотреть на синеву.

Случилось это через несколько дней после знакомства с Шун-Ди, Лисом и дракончиком с диковинным именем — Иней. Уне всегда нравилась такая погода; раньше осенью она чувствовала себя спокойной и собранной, готовой часами бродить, читая, или просто думать о своём.

Но на этот раз всё было иначе: рядом с ней появился Иней, и новая кровь, и новое, странное предназначение.

Как-то утром, перед занятием с Индрис, Уна вслушивалась в себя, пытаясь во всём разобраться. Она встала рано, словно от чьего-то толчка — просто открыла глаза и села на кровати, без ленивого, полного слабости и истомы рассветного лежания, — и отправилась прогуляться. В обеденном зале слуги ещё даже не накрыли на завтрак, так что в запасе у неё была уйма времени.

Иней уютно угнездился у неё на плече. Уна осторожно, как научил господин Шун-Ди, кормила его полосками сушёного мяса. Пару раз мелкие зубы дракончика атаковали её пальцы, но в целом он был осторожен — и после каждой полоски довольно урчал, посверкивая серебром чешуи. Вскоре Уна совсем расслабилась и, можно сказать, привыкла: в конце концов, это мало чем отличается от кормления Мирми, одной из гончих дяди Горо или охотничьего сокола…

Воспоминания матери Инея — Шун-Ди и Лис называли её Рантаиваль — ворвались в сознание Уны, как серебристый поток с огненными прожилками, и затопили её целиком. Это чувство она могла сравнить разве что с дрожью гнева, охватившей её летом на тракте и вызвавшей шквал огня, который сделал её убийцей. Или, возможно, с необъяснимым и напряжённым, как струна, вдохновением — с верой в себя, отчего-то до обидного недостижимой в другое время, — снизошедшим на неё в тот день, когда обряд, тайком подготовленный Индрис и Гэрхо, подарил ей собственное зеркало.

Но все сравнения казались лживыми и бледными, как только она вспоминала о той смеси восторга и боли. Её подняли в воздух — на высоту, где от встречного ветра готовы разорваться лёгкие, а от сияния и белизны облаков слезятся глаза, — а потом сразу же швырнули на землю, придавив чем-то тяжёлым позвоночник…

Иней, будто подслушав мысли Уны (скорее всего, так и было), куснул её за палец. Она улыбнулась и, поколебавшись (не перекормлю ли?…), полезла в холщовую сумку за новой полоской мяса.

— Твоя мать очень много помнит, Иней, — сказала она — не громко, но и не шёпотом: услышать её здесь могли лишь пожелтевшие осины да дятел, монотонно долбивший кору. Довольно ощутимый вес Инея сместился к ней на локоть; дракончик склонил голову набок и смотрел на Уну своими золотистыми глазами, не прекращая жевать. — Много, много веков и событий. Слишком много — и слишком одновременно… Наверное, меня не хватило, чтобы это вместить, — она помолчала, прикусив губу, и сделала ещё несколько шагов. Уне хотелось, чтобы Иней полетал и размялся — но тот, похоже, этим утром был не особенно настроен на движение. — Но я видела небо и гигантские зелёные равнины. Видела горы и водопады, и деревья с серебристыми стволами, и цветы, светящиеся по ночам… И храм, внутри похожий на лабиринт — знаешь ли ты, чей он, Иней?… Твоя мать, наверное, была близка с русалками? Их там тоже было много, — Иней сыто икнул и ничего не ответил. — Да, в общем, это логично, если вы дышите паром… Вода. Но я видела и других драконов, дышащих огнём, и совсем странных — с оленьими рогами. А ещё кентавров — если это кентавры, конечно, — и птиц с человеческими лицами. О таких я даже не слышала никогда. И…

Это Уна не стала произносить: почему-то и при Инее, который теперь (к ужасу леди Моры) проводил с ней чуть ли не круглые сутки, привязавшись немедля и прочно, как щенок — к хозяину, она пока не могла упоминать лорда Альена.

Она чётко и подробно видела его там. Его лицо, его тело и голос. Память драконицы, отпечатавшаяся в сыне, сохранила мага-чужеземца так заботливо, словно он был кем-то из её семьи.

Именно в то мгновение, полностью удалившись от реальности и себя, падая в прошлое, задыхаясь от наплыва чужих знаний, Уна впервые поняла, о каком сходстве с суеверным ужасом и восторгом говорили Индрис и мастер Нитлот.