Чтение онлайн

Осень 1918 года, по меткому выражению историка Артура Уолворта, стала «моментом Америки».[1035] К лету Соединенные Штаты имели более миллиона военнослужащих в Европе, ещё три миллиона находились на обучении. В Шато-Тьерри в июне американские войска помогли остановить немецкое наступление на Париж. В конце лета и начале осени «тестовые парни» сыграли ключевую роль в контрнаступлении союзников, которое заставило немцев отступить к линии Гинденбурга. Само присутствие огромного количества свежих американских войск оказало огромное деморализующее воздействие на измотанную немецкую армию.[1036] Таким образом, Соединенные Штаты определили исход войны. А под руководством Вильсона они были готовы определить исход мира. Вдохновленные видением президентом новой роли своей нации и шансом на лидерство и конструктивные достижения, американцы с воодушевлением приняли вызов. Уже в январе 1918 года, готовясь к обращению «Четырнадцать пунктов», Хаус похвастался тем, что за два часа «переделал карту мира». Утро было «удивительно продуктивным!» — добавил он.[1037] Племянник Лансинга Аллен Даллес красноречиво рассказывал о том, как «пылкая [американская] молодёжь» взяла на себя «величайшее обязательство и возможность, которые когда-либо были у нации… Мы призваны снова навести порядок в мире».[1038] Вскоре американцы узнают, что огромные ожидания и неразрешимые проблемы были неотъемлемой частью их новой мировой роли.

Переговоры о перемирии с Германией выявили предстоящие трудности и конфликт между надеждами Вильсона на прочный мир и его призывами к крестовому походу против германской автократии. Стремясь расколоть союзников и спасти хоть какое-то подобие победы, в начале октября удрученная Германия напрямую обратилась к Вильсону с предложением заключить перемирие на основе «Четырнадцати пунктов». Новое парламентское правительство стремилось избежать карательных условий, за которые выступали Великобритания и Франция, и было готово пойти на уступки.

Позиция Вильсона была крайне щекотливой. Он все ещё верил, что справедливый мир — лучший способ закончить войну. Однако дома ему предстояли выборы в Конгресс, которые должны были повлиять на его способность вести переговоры об урегулировании и продавать Лигу Наций собственному народу. Его противники-республиканцы энергично настаивали на жесткой линии в отношении Германии. Вильсон также понимал, что союзники хотели мира победителя, стремились к территориальным приобретениям за счет Германии и предпочитали оставить перемирие на усмотрение военных, чтобы Германия не смогла использовать прекращение огня для подготовки к возобновлению войны. Он действовал с большой осторожностью, выясняя приверженность Германии «Четырнадцати пунктам» и её готовность эвакуировать удерживаемую территорию. Он сказал скептически настроенному сенатору-демократу, что думает о «столетней перспективе». Когда ему посоветовали, что если он будет слишком примирительным, то может быть уничтожен политически, он ответил: «Я готов, если смогу служить своей стране, уйти в подвал и читать стихи до конца своих дней».[1039] Под давлением союзников и критиков внутри страны, желая получить контроль над мирным процессом, он постепенно ужесточал свою позицию, в какой-то момент даже согласившись на оккупацию союзниками немецкой территории и настаивая на том, что «военные хозяева и монархические автократы» Германии должны уйти.[1040] Он отправил Хауса разбираться с союзниками, проинструктировав его лишь о том, что он будет знать, что делать.

Перемирие, заключенное в результате этих запутанных трехсторонних дискуссий, положило конец боевым действиям, но и задало тон последующим событиям. Хаус столкнулся с мстительными союзниками, которые притворялись, что не знают о Четырнадцати пунктах. После трудных переговоров он добился их принципиального согласия, но Британия оставила за собой право трактовать свободу морей, а Франция настаивала на том, что Германия должна компенсировать союзникам потери среди гражданского населения и имущества. Военные должны были урегулировать перемирие, открыв путь к оккупации немецкой территории. Хаус заявил о «великой дипломатической победе». В сложившихся обстоятельствах он, возможно, получил столько, сколько можно было ожидать. Но это было не то, что представлял себе Вильсон, и это открывало путь к более серьёзным проблемам. Фундаментальное противоречие между желанием Вильсона вместе с союзниками победить Германию и посредничеством между двумя сторонами затрудняло, а то и делало невозможным достижение им своих высоких целей.[1041]

Ещё большие испытания ждали в Париже, где 12 января 1919 года открылась мирная конференция. Возглавив американскую делегацию, Вильсон нарушил прецедент, став первым президентом, который отправился в Европу, находясь у власти, и лично вел крупные переговоры. Он оставался за границей более шести месяцев, лишь две недели пробыв в Соединенных Штатах, что говорит о том, что внешние отношения теперь доминировали в его повестке дня. Президента часто критиковали за это первое начинание в дипломатии на высшем уровне. Безусловно, его глубокая личная вовлеченность лишила его той отстраненности, которая может быть бесценной на переговорах, и сильно напрягла его и без того хрупкое телосложение. Учитывая срочность переговоров, его личность и стиль руководства, а также тот факт, что главы правительств Великобритании и Франции возглавляли свои делегации, невозможно представить, чтобы он действовал как-то иначе.[1042]

Миротворцы столкнулись с грандиозными проблемами. Европа лежала опустошенная, «лаборатория, покоящаяся на огромном кладбище», — заметил чешский лидер Томас Масарик.[1043] Старые границы были разорваны, оставив неразрешимые территориальные проблемы. Германская, Австро-Венгерская и Османская империи лежали в руинах, порождая надежды на государственность у народов Центральной Европы, Балкан и Ближнего Востока и оставляя пороховую бочку противоречивых националистических и этнических устремлений. Во многих регионах царила анархия. Угроза революции нависла над Германией и Центральной Европой как грозовая туча. Поистине грандиозная повестка дня включала разоружение проигравших, возрождение европейской экономики, противостояние большевистскому вызову и создание новых государств в Европе и на Ближнем Востоке.

Страсти, разгоревшиеся после четырех лет войны, ещё больше осложнили процесс заключения мира. Отстраненные от участия в конференции, побежденные немцы нервно ожидали своей участи, в то время как среди победителей царил дух мести. Франция потеряла два миллиона человек, больше всех воюющих сторон, понесла огромные разрушения на своей территории и была намерена отомстить за свои потери. Премьер-министр Жорж Клемансо олицетворял дух своей нации. «У меня была жена, она меня бросила, — рычал он однажды, — у меня были дети, они отвернулись от меня; у меня были друзья, они меня предали. У меня есть только когти, и я их использую».[1044] Семидесятисемилетний «Тигр» пережил пулю убийцы во время конференции. Он открыто выражал циничное отношение к «Четырнадцати пунктам». Великобритания тоже понесла огромные потери, и хотя её правительство и премьер-министр, обаятельный, проницательный и жесткий валлиец Дэвид Ллойд Джордж, поддерживали многое из программы Вильсона, они не могли зайти слишком далеко в сторону примирения с Германией, не рискуя вызвать внутриполитическую реакцию. Союзники преследовали масштабные имперские цели. С другой стороны, война и риторика Вильсона породили надежды на свободу среди национальностей и угнетенных народов по всему миру. Представители самых разных народов, в том числе афроамериканцы, приехали в Париж в поисках гарантий расового равенства. Китайские националисты надеялись, что мирная конференция положит конец господству великих держав в их стране. Молодой вьетнамский патриот Нгуен Тат Тхан (позже получивший прозвище Хо Ши Мин) взял напрокат смокинг, чтобы представить на конференции петицию о независимости своей страны. Представители Гаити и Доминиканской Республики обратились к Вильсону в Париже с просьбой о самоопределении.[1045] В решении этих грозных проблем Вильсону мешала неадекватная система консультантов и его собственный стиль руководства. Он никогда не любил Лансинга и не доверял ему; во время долгого пребывания в Европе его отношения с полковником Хаусом претерпели непоправимый разрыв. Комиссия по установлению мира, которую он выбрал для сопровождения, не была выдающейся группой — экс-президент Тафт назвал их «кучкой скряг» — и не сыграла важной роли. По указанию президента осенью 1917 года Хаус собрал группу ученых для анализа послевоенных проблем, что стало важной и новаторской попыткой привлечь научный опыт к решению вопросов внешней политики. В так называемом Исследовании работало 150 человек и было подготовлено более трех тысяч документов и отчетов. Его Красная и Чёрная книги широко использовались при решении множества конкретных вопросов, особенно территориальных урегулирований, которые перекроили карты Европы и Ближнего Востока. По мере того как Вильсон все меньше полагался на Государственный департамент, значение «Расследования» росло.[1046]

В конечном итоге, как это было в его привычке, Уилсон полагался в основном на себя. Особенно после того, как он порвал с Хаусом, он был в значительной степени предоставлен сам себе. Большинство решений принималось в небольших группах — Совете четырех и Совете десяти. Так называемая «большая четверка» собиралась 140 раз с января по май. Переговоры были тяжелыми и напряженными, из разных кругов, в том числе от Вильсона, часто поступали угрозы сорвать конференцию. В одном случае Клемансо и Ллойд Джордж были близки к драке. После февральской поездки в Соединенные Штаты Вильсон также осознал, что столкнется с жесткой оппозицией со стороны республиканцев в Сенате. Ему было шестьдесят три года, у него было слабое здоровье, и нагрузка сказывалась на нём. В марте он серьёзно заболел, во многом из-за того, что пересилил себя. Возможно, болезнь повлияла на его работоспособность на последних этапах конференции. Временами он демонстрировал странное поведение. Он занял более враждебную позицию по отношению к Германии, чем раньше; однажды, как ни странно, когда Ллойд Джордж попытался смягчить позицию союзников по какому-либо вопросу, он встал на сторону Клемансо.[1047]

Триумфальное прибытие Вильсона в Европу не могло не привести к тому, что он переоценил свои возможности в отношениях с союзниками. Его корабль, «Джордж Вашингтон» (захваченный и переименованный немецкий лайнер класса люкс), пришвартовался в Бресте 13 декабря 1918 года — президент считал тринадцать своим счастливым числом. Знамена приветствовали «чемпиона по защите прав человека», «основателя общества наций». Стонущие звуки волынки звучали на фоне криков «Да здравствует Америя! Да здравствует Вильсон!». По словам одного из наблюдателей, приём президента в Париже, где толпы людей выстроились вдоль площади Согласия и Елисейских полей, чтобы посмотреть на него, был «самой замечательной демонстрацией энтузиазма и привязанности… о которой я когда-либо слышал, не говоря уже о том, что видел».[1048] Эта сцена повторилась в Лондоне и Манчестере, Риме, Генуе, Милане и Турине. Прославленный на всем континенте почти как мессия, Вильсон, по словам британского экономиста и будущего критика Джона Мейнарда Кейнса, «пользовался престижем и моральным влиянием во всём мире, равных которому не было в истории».[1049] Восторженные приветствия ввели его в заблуждение, заставив поверить, что народы союзников поддерживают его цели независимо от позиции их лидеров.

В других отношениях Вильсон, похоже, преувеличивал свои возможности по ведению переговоров. В начале войны он уверенно предсказывал, что союзники будут «финансово в наших руках», а значит, их можно будет перевести «на наш лад». На самом деле союзники задолжали правительству США и частным банкирам более 10 миллиардов долларов, но такие рычаги давления работали в обе стороны. Экономика США стала зависеть от военных заказов Великобритании и Франции. Европейские долги давали возможность использовать рычаги влияния только в том случае, если Соединенные Штаты были готовы их простить, а такой возможности не было.[1050] Временами Вильсону казалось, что угроза заключения сепаратного мира с Германией может заставить союзников пойти на его предложения, но после заключения перемирия это оружие утратило свою силу. Переговорная позиция Вильсона была скомпрометирована ещё до его прибытия в Европу. В ответ на мольбы соратников-демократов, стремясь заручиться поддержкой своих мирных планов, он выступил с откровенно партийным призывом избрать демократический Конгресс. Победа республиканцев на выборах 1918 года ослабила его в общении с европейскими лидерами. Его приверженность идее создания Лиги Наций и настойчивое требование включить её устав в договор дали противникам ценные рычаги влияния на него. Соединенные Штаты вышли из войны относительно окрепшими, но они не были достаточно сильны, чтобы навязывать свою волю другим странам. Союзники были в состоянии игнорировать его, когда им вздумается.[1051]

На фоне этих трудностей Вильсон пытался договориться о прочном мире. Германия была самой сложной проблемой, и условия, которые в итоге были приняты на сайте, представляли собой компромисс между стремлением Франции к мести и будущей безопасности и мольбами Вильсона о справедливом мире. Клемансо в конечном итоге уступил своим требованиям о расчленении Германии и постоянной оккупации её части. Однако союзники согласились на ограничение военной мощи Германии, временную оккупацию Рейнской области и Саарского бассейна и англоамериканское обязательство (беспрецедентное для Соединенных Штатов) оказать помощь Франции в случае нападения Германии. Вильсон отказался от требований союзников, чтобы Германия оплатила все расходы на войну. Однако под огромным давлением Франции и Британии и в период своего антигерманского настроя он согласился с пресловутым «пунктом о вине за войну», разработанным племянником Лансинга, будущим госсекретарем США Джоном Фостером Даллесом, который возлагал на Германию ответственность за весь ущерб, причиненный войной. Он неохотно согласился с тем, что Германия должна выплатить значительные репарации, причём их размер должен быть установлен отдельной комиссией. Он пошёл на эти уступки главным образом потому, что Клемансо и Ллойд Джордж неоднократно настаивали на том, что их народы требуют их. Ему также нужно было дать им что-то, чтобы заручиться их поддержкой в отношении изменений, которые американцы, такие как Тафт, настаивали на необходимости внести в Лигу Наций. Когда Ллойд Джордж запоздало попытался смягчить условия, Вильсон твёрдо встал на сторону Клемансо, заявив, что Германия заслужила «тяжелый мир».[1052]