Чтение онлайн

Избавляясь от Германской и Османской империй, Вильсон столкнулся с жестким сопротивлением союзников, которые взяли на себя секретные обязательства друг перед другом и Японией. Чтобы предотвратить, казалось бы, неизбежный захват земель, он предложил, чтобы бывшие германские и османские колонии управлялись на основе «мандатов», в соответствии с которыми передовые страны, действующие под эгидой Лиги Наций, выступали бы в качестве попечителей, готовящих колониальные территории к независимости. Европейские союзники и Япония сначала упорно сопротивлялись, но в конце концов согласились, возможно, будучи уверенными, что мандаты можно использовать для достижения своих целей. На Ближнем Востоке и в Африке союзники захватили бывшие вражеские колонии. Мандатная система оказалась не более чем замаскированной аннексией.

Самой губительной уступкой Вильсона в политическом плане стала уступка китайской провинции Шаньдун, которую Япония захватила у Германии в 1914 году. Китайские националисты требовали восстановить место рождения Конфуция, «колыбель китайской цивилизации», называя это «кинжалом, направленным в сердце Китая».[1053] Во всём мире Шаньдун стал эмоционально заряженным символом неспособности Вильсона уважать самоопределение. Уже разозленные тем, что «Большая четверка» отклонила их предложение о включении в договор пункта о расовом равенстве, японцы пригрозили покинуть конференцию и не входить в Лигу, если им не позволят «выполнить свои обязательства перед Китаем».[1054] Чтобы добиться одобрения договора, Вильсон принял их устные заверения в том, что суверенитет Китая будет восстановлен к 1922 году. Это было «лучшее, что можно было сделать из „грязного прошлого“», — сказал он своему врачу.[1055] С другой стороны, президент воспротивился требованиям Италии о предоставлении Фиуме на Адриатике и обратился к итальянскому народу через головы его лидеров, что спровоцировало антиамериканские демонстрации по всей Италии и отъезд премьер-министра Витторио Орландо из Парижа.

Перекройка карт Центральной Европы и Балкан представляла собой особую проблему. Термин «самоопределение» никогда не имел четкого определения, а его практическое применение в регионах со смешанными национальностями и этническими группами оказалось кошмарным. Вильсон признался, что не представлял себе, каких демонов развяжет эта концепция. Миротворцы создали ряд новых независимых государств, включая Польшу, к которой Вильсон был глубоко привязан, Югославию, Румынию и Чехословакию, не только для удовлетворения националистических устремлений, но и для создания буфера между Германией и Россией. Они пытались провести пограничные линии на основе этнических соображений и сотрудничали в сдерживании коммунистической революции в Венгрии. Однако в некоторых новых государствах по-прежнему проживало большое количество немцев, а в некоторых — этнические группы, которые презирали друг друга. Урегулирование оставило нерешенными старые проблемы и породило новые, положив начало конфликтам, которые будут раздирать международные отношения в следующем столетии.[1056]

Хотя она не была включена в повестку дня, российская проблема, по словам делегата Герберта Гувера, была «призраком Банко, сидящим за каждым столом переговоров».[1057] Занятые другими вопросами, союзники так и не выработали последовательной политики в отношении революционной России. Попытки организовать встречи с большевистскими лидерами не увенчались успехом, отчасти из-за того, что «Большая четверка» была поглощена более важными делами. Исключение России из конференции серьёзно ослабило соглашение. Окончание войны лишило военные интервенции многих оснований. Столкнувшись с растущей политической оппозицией внутри страны, снижением морального духа и даже угрозой мятежа в войсках, Вильсон вывел американские войска из Северной России в июне 1919 года. Американцы оставались в Сибири ещё почти год.

Вильсон никак не мог решить, что делать с большевистской Россией. На примере Мексики он понял, что военная интервенция имеет свои пределы. Он упорно отвергал различные предложения союзников, в том числе и предложение члена британского кабинета Уинстона Черчилля, устранить большевистское правительство с помощью полномасштабных военных действий: «Пытаться остановить революционное движение с помощью войск в полевых условиях — все равно что с помощью метлы сдерживать великий океан», — огрызался он.[1058] Он не доверял лидеру оппозиции адмиралу Александру Колчаку и опасался возврата к традиционному российскому самодержавию. И все же, как и в Мексике, он продолжал обманывать себя, что ограниченное вмешательство — это вовсе не вмешательство. Возможно, он надеялся, что большевистское правительство рухнет под собственным весом. Он продолжал посылать тайную военную помощь оппозиционным силам через все ещё функционирующее вашингтонское посольство Временного правительства. Убежденный в том, что продовольствие — это «реальная вещь» для борьбы с большевизмом, он также уполномочил Американский Красный Крест и Американскую администрацию Гувера по оказанию помощи распространять продовольствие и другие предметы первой необходимости среди антибольшевистских сил в Балтийском регионе. Соединенные Штаты сделали достаточно, чтобы разозлить большевиков, но недостаточно, чтобы достичь цели создания некоммунистической России.[1059] Стремясь прежде всего к созданию работоспособной Лиги Наций, Вильсон оправдывал уступки по другим вопросам для достижения этой цели. Он также надеялся, что сильная Лига со временем изменит жесткие условия договора и решит оставшиеся нерешенными вопросы. При разработке международной организации президенту пришлось бороться с такими людьми, как Лансинг, который выступал против любых обязательств, и с французами, которые предпочитали сохранить военный союз. В конце концов он добился согласия союзников на создание Лиги, состоящей из Ассамблеи всех стран и Совета, состоящего из пяти держав-победительниц и ещё четырех стран, избранных Ассамблеей. Совет должен был осуществлять надзор за подмандатными территориями, способствовать мирному разрешению споров путем арбитража и судебного разбирательства — ключевые положения миротворчества, по мнению Вильсона, — и применять экономические и военные санкции против агрессоров. Самым спорным положением был механизм коллективной безопасности, который, как надеялся Вильсон, «распутает все союзы в мире». Статья X предусматривала, что страны-члены будут «уважать и сохранять против внешней агрессии политическую целостность и существующую политическую независимость всех членов Лиги». Хотя Вильсон с болью осознавал недостатки договора, он был доволен своим достижением. Лига была «живым существом… Определенная гарантия мира… против вещей, которые только что были близки к тому, чтобы разрушить всю структуру цивилизации», — сказал он.[1060]

Европа до Первой мировой войны

Европа после Первой мировой войны

Мирное соглашение вызвало крики протеста со многих сторон. Никогда не видевшие армий союзников и не испытавшие оккупации, большинство немцев обманывали себя, что они не потерпели поражения. Они рассматривали договор как мстительный и карательный и утверждали, что их предали. Флаги развевались с полумачтой. Немцы гневно протестовали против «позорного договора», «худшего акта мирового пиратства под флагом лицемерия».[1061] Либералы по всему миру выражали шок и горечь по поводу того, что Вильсон, похоже, отказался от «Четырнадцати пунктов». Разочарованные американские прогрессисты разделяли ужас по поводу условий договора. Покидая конференцию, молодой идеалистически настроенный советник Вильсона Уильям Буллит заявил журналистам, что отправляется на Ривьеру, чтобы лежать на пляже и смотреть, как мир катится в ад.[1062]

Разочарование особенно остро ощущалось среди колониальных народов. Миротворцы в Париже сосредоточились в основном на европейских проблемах. Вильсон уделял мало внимания применению принципа самоопределения в других странах. Осознавая взрывоопасный потенциал этого вопроса, он отказался обсуждать его с союзниками. Несмотря на резкие оговорки, его риторика о самоопределении, распространяемая по всему миру с помощью современных средств связи, вселила в народы, находящиеся под колониальным владычеством, надежду на свободу. Националисты взяли его слова на вооружение, чтобы узаконить свои призывы к независимости. Борьба за независимость стала интернациональной, а Уилсон — её невольным защитником. Угнетенные народы по всему миру обращались к Парижу за реализацией своих чаяний. Неспособность миротворцев даже признать их требования, естественно, вызвала всеобщее разочарование и гнев. Массовые протесты вспыхнули в Индии, Египте, Корее, Китае и других странах. «Вот вам и национальное самоопределение», — протестовал молодой сотрудник библиотеки Мао Цзэдун. «По-моему, это просто бесстыдство!» По всему миру начало формироваться антиколониальное движение, которое со временем достигнет того, о чём говорил Вильсон.[1063]

Вильсон осознавал ограниченность своей работы, но, вероятно, правильно считал, что это лучшее, чего он мог достичь, учитывая грозные препятствия, с которыми он столкнулся, и пределы его власти. Он надеялся, что действующая Лига сможет исправить недостатки договора. Он подписал документ в в богато украшенном Зеркальном зале Версальского дворца — символе старого порядка, который он стремился вытеснить, — 28 июня 1919 года, в годовщину убийства в Сараево, спровоцировавшего пожар. Измученный трудами, все ещё не оправившийся от изнурительной болезни, он поспешил домой, чтобы добиться ратификации договора. Выступая перед Конгрессом 10 июля, он бросил вызов: «Осмелимся ли мы отвергнуть его и разбить сердце всего мира?»[1064]

V

В течение следующих восьми месяцев нация участвовала в очередном большом споре о своей роли в мире. Бойня войны придавала дискуссиям особую остроту. Они проходили в политически напряженной обстановке, на фоне забастовок и трудового насилия, расовых бунтов и пресловутого «красного испуга», а до президентских выборов оставался всего год.

В этой борьбе было много взаимосвязанных элементов. Вильсон расширял полномочия исполнительной власти до и во время войны. С одной стороны, это было столкновение между конкурирующими ветвями власти. Кроме того, это была глубоко личная вражда между двумя людьми, которые презирали друг друга. Сенатор Генри Кэбот Лодж с самого начала невзлюбил Вильсона. К 1915 году он называл президента, за исключением Джеймса Бьюкенена, «самым опасным человеком, который когда-либо сидел в Белом доме» и признался Рузвельту, что «никогда не ожидал, что будет ненавидеть кого-то в политике с такой ненавистью, какую я испытываю к Вильсону».[1065] Лодж стремился победить и унизить своего врага по вопросу о Лиге. Президент был полон решимости не позволить своему врагу помешать его великому делу.

Это была ожесточенная партийная борьба. В американской политике не существовало традиции двухпартийности по основным вопросам внешней политики. Напротив, начиная с договора Джея в 1794 году, партии ожесточенно сражались по таким вопросам. Выросший на Юге во время Гражданской войны и Реконструкции, Вильсон был убежденным демократом. Республиканцы были возмущены его успехом и стремились заполучить его. Они начали ожесточенные нападки на его интернационалистские предложения ещё до того, как он отправился в Париж. Действия самого президента способствовали усилению оппозиции. Во время войны он мало что сделал для создания двухпартийной коалиции в поддержку своих предложений. Его призыв к избранию демократического Конгресса в 1918 году дал им шанс, которым они с готовностью воспользовались. Он не взял с собой ведущего республиканца на сайт в Париже и не провел тесных консультаций с оппозицией при разработке своих мирных предложений.

Борьба велась вокруг того, какую роль Соединенные Штаты должны играть в послевоенном мире. Это не был спор между изоляционистами и интернационалистами, как его часто изображают, хотя раздутая риторика с обеих сторон иногда создавала такое впечатление. Скорее, в центре внимания был вопрос о степени и характере обязательств, которые должны взять на себя Соединенные Штаты. «Интернационализм наступил, — заметил лидер демократов в Сенате Гилберт Хичкок, — и мы должны выбрать, какую форму примет этот интернационализм». По мнению историка Джона Милтона Купера-младшего, эти дебаты ознаменовали «великий исторический момент» и «вызвали широту и глубину обсуждения» фундаментальных вопросов внешней политики, «которые не поднимались ранее и не имеют аналогов с тех пор».[1066]