Чтение онлайн

Он жертвует мной. Хладнокровно. Как пешкой. Как инструментом, который перестал слушаться.

Точно так, как в дораме.

Точно так, как я видела на экране казнь Хварин, преданной собственным отцом.

Только теперь, это я.

— Это ложь, — говорю я. И мой голос тихий, но не дрожит. Я горжусь этим даже сейчас. — Я не писала этого письма. Печать могли подделать. Почерк могли скопировать. У вас в доме,абоним , есть человек, который умеет копировать любую руку. Спросите господина Чо.

Что-то мелькает в глазах отца. Очень коротко. Удивление, что я знаю про Чо. И сразу гасится.

— Моя дочь, — говорит он чиновникам ровно, скорбно, безупречно, — больна. Уже несколько недель. Я замечал перемены в ней странности, провалы, речи невпопад. Я думал горе по покойной матери, женская слабость. — Он опускает голову, будто от боли. — Я не думал, что это зашло так далеко. Что она… снеслась с врагами державы. Я сам передал это письмо вЫйгымбу , как только оно попало мне в руки. Как ни тяжело отцу долг перед государем выше долга перед кровью.

Безупречно.

Он безупречен.

Он сдал меня и выглядит при этом убитым горем верноподданным, который пожертвовал родной дочерью ради короля. После этого его не заподозрят ни в чём. Наоборот, он станет вне подозрений. Отец, который выдал изменницу-дочь, кто усомнится в его верности?

Это гениально.

Это чудовищно.

— Уведите, — говорит старший чиновник.

Стражники делают шаг ко мне.

И в эту секунду дверь кабинета распахивается.

— Стойте.

Голос, который я узнала бы где угодно. В любом времени. В любом мире.

И Хван.

Он входит в полном облачении наследного принца, бледный, с горящими глазами, и за ним, его люди, дворцовая гвардия, не отцовская. Он узнал. Каким-то образом узнал. И примчался.

— Что здесь происходит? — говорит он, и голос его звенит от ярости. — По какому праву арестовывают госпожу Ён?

Чиновники кланяются низко, испуганно.

—Ванъе . Государственная измена. Есть письмо…

— Покажите.

Ему протягивают свиток. Он читает. Я вижу, как у него белеют костяшки пальцев, сжимающих бумагу. Как ходят желваки.

— Это подделка, — говорит он. — Я знаю руку госпожи Ён. Это не её рука.

—Ванъе , — мягко, скорбно вступает мой отец, — при всём почтении. Откуда наследному принцу знать руку моей дочери? — И в этом вопросе яд. Тонкий, точный яд. «Откуда тебе знать её почерк, если ты не был с ней близок недозволенно близко?» — Письмо заверено печатью дома Ён. Почерк сверен. Свидетели есть. Это делоЫйгымбу , а не…

— Я наследный престола, — отрезает И Хван. — И я говорю, это дело будет пересмотрено. Освободите госпожу Ён под мою…

— Не выйдет,Ванъе .

Это человек в сером. Узколицый. Он выступает из тени и говорит спокойно, вежливо, непреклонно:

— Дело об измене не может быть закрыто даже наследным принцем. Только волей Его Величества короля. А Его Величество болен и не принимает. До его выздоровления или до иного его решения обвиняемая содержится под стражей. Таков закон,Ванъе . Вы ведь не станете нарушать закон. Народ смотрит.

И Хван смотрит на него.

И я вижу, он понимает. Что попал в капкан вместе со мной. Что любое его слово в мою защиту теперь оружие против нас обоих. «Принц защищает дочь изменника. Принц в сговоре с домом Ён. Принц неблагонадёжен.» Узколицый расставил сети и на него тоже. Одним письмом двоих.

— И Хван, — говорю я тихо.

Он поворачивается ко мне.

И на одно мгновение всё остальное исчезает. Отец, чиновники, узколицый, стража. Остаёмся только мы двое и взгляд через всю комнату, как когда-то через банкетный зал. Первый наш взгляд и, может быть, последний.

— Не надо, — говорю я ему одними губами. — Не губите себя. Не из-за меня.

Он качает головой. Едва заметно. «Не отступлю.»

— Уведите обвиняемую, — повторяет узколицый.

Стражники берут меня под руки.

И я иду между ними, через кабинет, мимо отца, который смотрит на меня без единой тени, мимо узколицего, который чуть склоняет голову, будто в насмешливом поклоне, к двери, за которой темница, суд, эшафот. Всё то, что я видела на экране. Всё то, от чего я бежала. Всё то, что я поклялась переписать.

У самой двери я оборачиваюсь.

В последний раз на него.

И Хван стоит посреди кабинета, сжав кулаки, и в его глазах такая мука, такая ярость, такая любовь, что у меня обрывается сердце. Он рванулся бы ко мне, я вижу, если бы это не погубило нас обоих окончательно.

— Я найду способ, — говорит он. Громко. При всех. Не таясь больше. — Слышишь, Хварин? Я найду способ. Я вытащу тебя. Чего бы это ни стоило. Я обещал, откуда угодно. Сквозь что угодно. Я найду.

— Я знаю, — говорю я.

И улыбаюсь ему. Сквозь слёзы. Чтобы он запомнил меня улыбающейся, а не плачущей.

А потом стражники выводят меня за дверь в галерею, во двор, к закрытым носилкам с решётками, которые отвезут меня в королевскую темницу.

И последнее, что я слышу из кабинета, ровный, спокойный, скорбный голос моего отца:

— Какое горе. Какое горе для нашего дома. Моя бедная, заблудшая дочь…

И я понимаю со страшной, окончательной ясностью, что канон вернулся.

Что история, которую я так старалась переписать, всё-таки настигла меня.

Что меня ведут туда же, куда вели настоящую Хварин.

На эшафот.

Дверь носилок захлопывается. Решётка. Темнота.

Носилки трогаются.

И я сижу в темноте, в качающейся клетке, и впервые за долгое время, мне не на что опереться. Ни брошь у сердца, ни записка Ёнсу, ни стихотворение принца ничто не спасёт меня там, куда я еду.

Но я закрываю глаза. И вспоминаю горную долину. Цветущие вишни. Его губы. «Я здесь.»

И шепчу себе, в темноту, в эту последнюю опору:

— Это ещё не конец. Слышишь, Алина? Это ещё не конец.

И я почти в это верю.

Почти.

1Ыйгымбу (???), Королевское судебное ведомство Чосона, ведавшее особо тяжкими преступлениями, прежде всего государственной изменой. Подчинялось напрямую королю. 2Ванъе почтительное обращение к наследному принцу.