Чтение онлайн

— Конфликта со мной ты не боишься?

— По сравнению с конфликтом с имперским наместником, который вы мне обещали, конфликт с вами меня совершенно не пугает.

Он немного помолчал.

— Ладно, чего ты хочешь? Но учти, торги — это одно, а наглость — совсем другое.

— Я это прекрасно знаю, — усмехнулся в ответ. — И прошу лишь одного: сделать что-то, чтобы мое членство в Орлах стало выгодно лично вам.

Селезнев посмотрел на меня, приподняв бровь. Я знал, что он был достаточно умен, чтобы понять посыл. Приглашение в Орлы было его обязанностью как вербовщика, а попытка защитить меня была продиктована чем-то вроде ностальгии или, возможно, тоски по пропавшему отцу.

Ни то ни другое не было важно конкретно для Селезнева, так как рабочие обязанности далеко не всегда сходились с собственным желанием и мнением, а отца, он сам говорил, что почти не помнил. А значит, нужно было что-то, что свяжет нас на более личном уровне, чтобы Селезневу, если у него появится желание меня предать или разорвать нашу договоренность, пришлось думать еще и о своей выгоде.

Большего я просить, к сожалению, не мог. Либо это было бы слишком нагло, как он и сказал, либо я попросту не понял бы, повлияла как-то моя просьба на его отношение или нет, так как слишком плохо знал внутреннюю кухню Орлов.

После почти минуты молчания Селезнев хмыкнул.

— Да, Саша, торговаться ты и правда умеешь. Ладно. Вот мое предложение: я не просто приглашу тебя в Орлы, но и сделаю своим протеже. Такую позицию я могу выдать только одну и не смогу сам ничего отменить. Технически это будет означать, что я прочу тебя на свое место, что, конечно, не так, и ты, когда станешь сильнее меня, сможешь от назначения на должность вербовщика без проблем отказаться. Однако твои успехи как моего протеже будут крайне положительно сказываться на моей репутации и положении в Орлах, а если раскроется, что ты Практик и я об этом знал, я отправлюсь на эшафот вместе с тобой. Как тебе такое?

Дольше тянуть, испытывая терпение Селезнева и сомневаясь в его искренности, было бы уже глупо и грубо.

— Я согласен вступить в «Орлы Сияния», — сказал я, выпрямляясь.

Селезнев кивнул. Потом встал, подошел к чайнику и налил себе свежего чаю.

Двадцать первая позиция заняла шесть дней.

Легкие оказались не похожи ни на что из того, что я пропитывал раньше. Мышцы имели направление волокон, кости — структуру, и Дух ложился на них слоями, предсказуемо, как краска на доску. Внутренние органы, которые успел пропитать, вроде почек, я вообще не ощущал физически, к тому же их структура была довольно проста.

В легких же губчатая ткань, пронизанная миллионами крошечных пузырьков, каждый из которых нужно было заполнить по отдельности. Я чувствовал себя человеком, который красит не стену, а мешок с песком — зернышко за зернышком.

К третьему дню я начал кашлять. Не болезненно, а рефлекторно: тело реагировало на энергию внутри органа, который привык работать без вмешательства. К пятому дню кашель прошел, и вместо него появилось ощущение глубины, которого раньше не было. Каждый вдох стал длиннее, а выдох медленнее, как будто объем легких увеличился вдвое. Воздух входил и выходил с такой легкостью, что я пару раз ловил себя на мысли: а дышу ли вообще?

На шестой день, четырнадцатого июля, я открыл глаза, выдохнул и понял, что все.

Встал. Потянулся. Тело отозвалось привычной тяжестью после прорыва: мышцы гудели, голова была мутной, во рту стоял привкус от камня Духа. Утреннее солнце било в щель между шторами.

Оделся, умылся, вышел в коридор. Общежитие было пустым, как и обычно, но у лестницы меня перехватил слуга.

— Вам письмо, господин Червин. Принесли позавчера вечером, от профессора Селезнева.

Конверт был запечатан, без подписи. Внутри одна строчка: «Первая встреча 31 июля, 20:00, мои комнаты».

Тридцать первое. У меня было еще семнадцать дней. Быстрый расчет: две позиции, если ни на что не отвлекаться, было вполне реально пройти. Три уже нет. А встречу посетить было нужно. Значит, двадцать вторая, двадцать третья — и стоп.

К Симонову я поехал в тот же день, после обеда. Он открыл дверь быстрее, чем в прошлый раз.

— Двадцать вторая? — спросил он, впуская меня.

— Двадцать вторая.

В прошлый раз диагностика заняла очень немало времени. Теперь Симонов уже знал, на что смотреть, и метод был отработан, хотя он все равно потратил часа три. Я снял рубашку, сел, он положил ладони мне на спину, и его энергия прошла по телу.

— Стопы, почти наверняка, — сказал он, убирая руки.

— Сложности?

— Не думаю. Ты ведь уже пропитывал кисти.

Потом мы все-таки попили чай, поговорив о его и моих последних новостях, я поблагодарил и ушел.

Двадцать вторая позиция заняла семь дней с учетом восстановления. Потом еще один визит, вердикт, что двадцать третья часть — это пах, и шесть дней крайне специфических и далеко не самых приятных ощущений.

К двадцать седьмому июля все было кончено. До встречи оставалось четыре дня, и начинать двадцать четвертую позицию не имело смысла.

Впервые за полтора месяца у меня не было ничего, что нужно было делать прямо сейчас.

Первый день отдыха я провел, не вставая с кровати до полудня.

Лежал, смотрел в потолок и слушал, как за окном кричат и поют птицы. Потолок был белый, с трещиной, которая тянулась от угла к люстре и напоминала русло реки. Раньше ее точно не было, но последний раз я просто смотрел в потолок хрен пойми когда. Наверное, появилась от отдачи моих ударов во время тренировок в соседнем помещении.

Странное ощущение. Тело, привыкшее к постоянному напряжению, не знало, что делать со свободой. Внутри сидела тихая, как зуд, тревога: ты теряешь время, ты мог бы начать двадцать третью, каждый день без прорыва — потерянный день. Я давил ее осознанно, как давят муху на стекле. Все равно до встречи не успею, значит, нечего и начинать, а телу нужен отдых, и это не слабость.

После обеда пошел гулять. Академия летом была другой: без студентов, без расписания и толкотни на площади она выглядела как парк, в который случайно поставили учебные корпуса. Кроны деревьев вдоль аллей были густыми и тяжелыми от листвы, тени лежали на дорожках плотными пятнами, и воздух пах нагретой травой и пылью. Я дошел до библиотеки, взял первую попавшуюся книгу — сборник стихов какого-то ельницкого поэта — и сел на скамейку у фонтана.

Стихи оказались откровенно плохими, и вскоре я отложил книжку. Тем не менее мне это настроение не испортило, и я просто просидел, глядя на бегущую воду, часа, кажется, три.

На второй день я заглянул к мильским. Нина, Слава и остальные сидели во дворе общежития, играли в кости на щелбаны. Гриши не было — он уехал куда-то по своим делам. Слава, увидев меня, поднял брови.

— Живой. А мы думали, ты в комнате помер.

Нина выдала ему подзатыльник.

— Устроил себе выходные, — сказал я, усмехнувшись.