Чтение онлайн

— Свтъ будетъ знать только мужа. Я буду для него тмъ же, что и теперь, только знакомымъ вашего дома, — все такъ же сильно отвчалъ Кожуховъ.

Рымнинъ улыбнулся и потомъ продолжалъ:

— Шила въ мшк не утаишь, во-первыхъ* во-вторыхъ, я ненавижу ложь; а въ-третьихъ, у меня есть дочь, для которой, въ ея лта, имена «мать» и «жена» не должны быть двусмысленными, должны быть святыми для нея… Да и разв нтъ другаго выхода? — посл короткой паузы продолжалъ онъ. — Если Софья Михайловна любитъ васъ, если ей тяжело жить со мной, то мои отношенія съ нею могутъ быть прерваны навсегда… Я уже старъ и сдлался неспособнымъ къ супружеской жизни, — я не буду лгать, если возьму на себя законную причину развода, только я это длаю съ однимъ условіемъ: Софья Михайловна должна возвратить мн все то, что я ей далъ. Она должна возвратить мн все, ршительно все, начиная съ имній и кончая платьями, а я ей возвращу ея свободу… Мн кажется, такъ будетъ честне, благородне, безъ лжи и надувательства?…

Кожуховъ молчалъ, смотрлъ внизъ и торопливо кусалъ то верхнюю, то нижнюю губу. Онъ никакъ не ожидалъ подобнаго предложенія. Онъ не могъ представить себ, чтобы Рымнинъ — баринъ, богачъ, аристократъ, видный земскій дятель, извстный человкъ — ршился фигурировать въ роли неспособнаго къ брачной жизни мужа, фигурировать публично, гласно, фигурировать передъ судомъ для полученія развода. Онъ не ожидалъ, что ему, Кожухову, позволятъ не только любить, но и жениться на Софь Михайловн, только безъ ея имній, безъ ея богатства…

И онъ былъ удивленъ. Его програма была разбита, его умъ отказывался извернуться, составить новую программу, — и онъ терялъ власть надъ своими чувствами, самообладаніе покинуло его.

— Это все требуетъ огласки, безпокойства, тревогъ и пересудовъ… Это обезпокоитъ Софью Михайловну, — съ разстановками и съ дрожью въ голос сказалъ онъ.

— Въ роли любовницы Софья Михайловпа будетъ еще боле подвержена «безпокойству, тревог и пересудамъ», — медленно и въ унисонъ Кожухову произнесъ Рымнинъ послднія слова. — Разница въ одномъ: любовницу откроютъ и разнесутъ отрытіе постороніе люди, а разводъ мы объявимъ людямъ сами, добровольно, честно. Мн кажется, второе будетъ честне, благородне, безъ лжи и надувательства?…

Роли вдругъ перемнились. Теперь въ положеніи нападающаго былъ Рымнинъ, и онъ былъ совершенно хладнокровенъ, онъ говорилъ спокойно и съ презрительно-иронической усмшкой на лиц; а Кожухову, увы, пришлось исполнять роль обороняющагося, и онъ былъ сильно недоволенъ этимъ, былъ раздражителенъ, нетерпливъ, потерялъ власть надъ собою, что служитъ всегда врнымъ признакомъ пораженія, если только не выручатъ врожденный героизмъ и инстинктивная природная находчивость, чмъ Кожуховъ, къ сожалнію, похвастаться не могъ.

— Софья Михайловна не согласится на это, — угрюмо отвчалъ Кожухбвъ.

— Ну, а вы?… Если вы согласны, то, я увренъ, что и Софья Михайловна будетъ согласна… Я не могъ выбрать себ въ жену женщину, способную быть любовницей и женой въ одно и то же время! — гордо и съ достоинствомъ сказалъ Рымнинъ.

— Я не захочу любимую мною женщину, привыкшую къ роскоши, къ широкой дятельности, къ богатству и простору, лишить всего этого!.. Я лучше буду страдать самъ, предпочту видть ее страдающею въ сродной ей атмосфер, чмъ называть ее своею, дать ей свою любовь и лишить всего, къ чему она привыкла! — пародируя словамъ и тону Рымнина, отвчалъ Кожуховъ, но пародія походила только построеніемъ фразъ, а сказалась безъ внутренней силы, не энергично, хотя и раздражительно.

— Кто вамъ сказалъ, что Софья Михайловна привыкла къ роскоши?… Она выросла въ бдности, — я взялъ ее изъ-за буфета… Да она и теперь ведетъ очень и очень скромную жизнь, всегда занята работой, въ театр бываетъ рдко, баловъ не любитъ, бываетъ на нихъ только для дочери. Она любитъ, правда, похать покататься за городъ, но вдь подобное развлеченіе, кажется, и вы, monsieur Кожуховъ, можете ей предоставить?…

Кожуховъ молчалъ и продолжалъ кусать губы.

— Такъ вы согласны на мое предложеніе? — нетерпливо спросилъ Рымнинъ, которому опять Кожуховъ сталъ противнымъ и ему хотлось поскоре окончить разговоръ съ нимъ.

— Я уже высказалъ мое мнніе и не измню его, — посл нкотораго молчанія отвчалъ Кожуховъ, взявъ шляпу со стола и ворочая ее въ рукахъ.

— Такъ я и зналъ… Такъ позвольте же мн сказать вамъ въ заключеніе…

— Прошу васъ… безъ дерзкихъ словъ! — громко прервалъ Кожуховъ, вставъ со стула. — Я былъ довольно снисходителенъ…

— Что боле не позволите мн произносить дерзкихъ словъ, такъ? — въ свою очередь прервалъ Рымнинъ тоже громко и тоже вставъ. — Не бойтесь, прошу васъ… Я, изволите ли видть, врагъ притсненія и лишенія свободы кого бы то ни было, а тмъ боле женщины, которая дала мн, почти на закат моихъ лтъ, такъ много любви, уваженія, спокойствія, — словомъ, полнаго счастья. Неблагодарнымъ я тоже не былъ никогда. И если я потребую отъ Софьи Михайловны всего, что я ей далъ, то только въ одномъ случа,- свободы я не лишу ея ни въ какомъ случа,- если она увлечется вами или человкомъ подобнымъ вамъ… Вдь вы не любите ея! Вамъ она только не противна, для васъ она только женщина, съ которою не противно жить, но для васъ дороги ея имнія, ея богатство!.. Не она нужна вамъ для вашего счастья, а ея состояніе нужно для вашего счастья! Предугадать, въ чемъ состоитъ идеалъ вашего счастья, не трудно: быть мандариномъ, жить мандариномъ и умереть мандариномъ. Я не долюбливаю этихъ особъ и не хочу помогать моими средствами увеличивать число ихъ, — ихъ и такъ у насъ цлая масса!.. Въ конц концовъ я употреблю все мое вліяніе на Софью Михайловну, чтобы раскрыть ей глаза на вашу особу, чтобы показать ей всю ложь и обманъ вашей любви къ ней.

— Разговоръ нашъ извстенъ только намъ двумъ! — почти вскрикнулъ Кожуховъ.

— Ну, ужь нтъ, я не буду держать его въ тайн отъ Софьи Михайловны, — подсмиваясь сказалъ Рымнинъ.

— Вы дали слово! — еще боле громко вскрикнулъ Кожуховъ.

— Безъ объясненія съ ней я не буду въ силахъ смотрть на нее, говорить съ ней… А вдь ей нужно будетъ продолжать жить со мною, вдь вы не хотите брать ее, вдь вы не любите ее! — все такъ же насмшливо продолжалъ Рымнинъ.

— Я желаю, чтобы вы сдержали ваше слово!

— Я не сдержу его.

— Въ такомъ случа…

Но Кожуховъ вздрогнулъ и не докончилъ того, что хотлъ сказать. Рымнинъ быстро поднялъ со стола массивный канделябръ, повернулъ его въ рук, свчи и стеклянныя розетки со стукомъ и звономъ попадали на полъ, а изъ корридора торопливо вошелъ въ залъ Иванъ, разсыльный Рымнина.

— Убери это, Иванъ, — обратился къ нему Рымнинъ, продолжая держать массивный канделябръ въ рук и слегка помахивая имъ.

Иванъ началъ поднимать съ пола свчи и осколки разбившихся розетокъ.

— Я хотлъ васъ, monsieur Кожуховъ, познакомить съ массивностью этого подсвчника, но, къ сожалнію, мн это не удалось. Надюсь, что вы не въ претензіи на мою неловкость?… До свиданія, monsieur Кожуховъ! — закончилъ Рымнинъ и медленно направился изъ залы.

«Подлецъ!» — подумалъ про себя Кожуховъ, торопливо уходя изъ залы.

«Будетъ отъ барыни головомойка, какъ прідетъ да узнаетъ! И въ жисть не повритъ, что самъ баринъ нашкодилъ», — думалъ Иванъ, лазая подъ стульями и собирая тамъ осколки розетокъ.

Могутовъ и Перехавшій, обласкавъ и успокоивъ сильно выпоротаго мальчика и сильно встревоженную его мать, старались распросить и разузнать отъ нихъ подробно: кто, какъ и за что такъ жестоко наказалъ мальчика. Но имъ, при всемъ стараніи, удалось только выслушать боле послдовательный и хладнокровный разсказъ Лукерьи о томъ, что говорилось уже ею на двор съ перерывами слезъ и вздоховъ. Изъ распросовъ мальчика они поняли только, что рабочіе каретнаго заведенія Бибикова подговорили его, высченнаго мальчика и безплатнаго ученика того же Бибикова, жаловаться мировому судь на скверную пищу, помщеніе и жестокое обращеніе хозяина, — что мальчикъ пожаловался, хозяинъ до суда полоснулъ его тростью, мировой судья оштрафовалъ хозяина, хозяинъ отвелъ мальчика въ полицію и тамъ его выпороли солдаты и посадили въ арестантскую при полиціи.