Чтение онлайн

Баночка лежала у меня в кармане, но мне не хотелось доставлять ему удовольствие своим ответом. Вместо этого я качнулся к печи, пальцем соскрёб со стенок последние кристаллики и швырнул их на горящие прутья. Воздушный шар вяло раздулся, и мы поднялись чуть выше.

К четырем часам мы сожгли в печке потолок гондолы и большую часть той стены, где была дверь. Мы надеялись, что дверные балки и оставшиеся стены удержат пол на месте. Но не тут-то было. Крепления трёх стен к полу лопнули, и он со скрипом начал уходить у нас из-под ног, точно медленно открывающийся люк.

– Садимся! – закричал Иеремия, дергая за шнур, ведущий к верхнему клапану шара.

Если бы я не прижимал Арфа одной рукой, он выскользнул бы в зияющую щель между полуразрушенной стеной и нашим накренившимся полом. Мы цеплялись за оконные проёмы и дверные косяки, словно обезьяны, вереща и всматриваясь вниз, пока всё та же пустынная белая земля слишком быстро летела нам навстречу.

Мы ударились о землю с такой силой, что гондола завалилась на бок. Сильный ветер вовсю трепал полусдувшийся шар, волоча нас по гладкому снегу и льду. Тут раскалённая печь соприкоснулась с одним из стёганых одеял, и гондолу мгновенно заволокло дымом. В довершение всех бед, гондола легла на землю как раз той стороной, где находился дверной проём. Мы с трудом выбирались из этого хаоса, протискиваясь через три окна. Первыми, кажется, выскочили Питерс и Ота, за ними Иеремия, и наконец настала моя очередь. Я вытолкнул наружу Арфа; тот с тявканьем шлёпнулся на снег; гондола между тем стремительно набирала ход. В густом дыму я не видел почти ничего, но когда я рванулся вперёд, собираясь вывалиться из окна, мою лодыжку сжало мёртвой хваткой. Эдди.

Я изо всех сил лягнул его, но он вцепился в меня с отчаянием обречённого. Делать было нечего: пришлось нагнуться, схватить его в охапку и вытолкнуть в окно перед собой. Сам я прыгнул следом. Стремительно летящий навстречу лёд больно ударил меня по лицу. Я прокувыркался ярдов двадцать и замер, вновь остро ощутив, какой же здесь лютый холод.

Солнце и луна безучастно взирали на нас сверху. Свистел ветер, а откуда-то с подветренной стороны доносился грохот нашей гондолы, уносимой вдаль почти сдувшимся шаром. Позади меня цепочкой растянулись Арф и четверо моих спутников. Я подозвал Арфа, и он подбежал ко мне, радостно лая от того, что снова оказался на твёрдой земле. Добежав, он энергично отряхнулся – он всегда так делал, словно знаменуя начало нового этапа в своих делах.

Все остальные, кроме Эдди, уже стояли на ногах и брели в мою сторону, следуя за нашей гондолой. Множество наших вещей было разбросано вокруг. Иеремия и Питерс подбирали их на ходу. Заметив, что Иеремия обматывает вокруг поясницы какую-то верёвку, я подобрал лежавший неподалёку моток прочного шёлкового шнура и сделал то же самое. Арф снова отряхнулся и замер, тяжело дыша, совершенно не тревожась о тех немногих часах жизни, что нам остались. Как бы мне хотелось разделить с ним его чувство вечного настоящего.

Все трое склонились над Эдди. Они громко переговаривались и жестикулировали, но в конце концов эта великая личность тоже поднялась на ноги. Возможно, он надеялся, что его понесут.

До чего же странно было оказаться здесь, так далеко от всего мира, под этим огромным и пустым небом. Ни птиц, ни облаков. В этом чувствовалось что-то глубоко неправильное: самый дальний край Земли виделся мне тёмным и полным всякого, а не ярко освещённым и абсолютно пустым.

– …под конец маятниковые часы шли заметно медленнее пружинных, – говорил Иеремия, подходивший ближе. – Это указывает на то, что сила тяжести здесь меньше, а значит, земная кора совсем тонкая.

Ота и Питерс ничего не отвечали, они просто отрешённо брели рядом, не слушая. Но если Питерс был мрачен, то Ота пребывал в каком-то торжественном воодушевлении. Думаю, он был просто счастлив, что выбрался из воздушного шара живым. Эдди, казалось, был заворожен фантастическими масштабами окружающей нас пустоты. Его губы беззвучно шевелились, словно он слагал стихи. Руки он держал глубоко в карманах брюк.

– Мы на Полюсе, Иеремия? – спросил я.

Он достал секстант и навёл его сначала на солнце, затем на луну.

– Почти.

– А где ж он? – спросил Ота. – Что-то я не вижу никакой торчащей оси.

– Это просто место, ничем не лучше других, – горько бросил Питерс. – Просто место, где мы сдохнем.

Ветер стих. Далеко впереди гондола и шар замерли. Над гондолой поднимался столб огня и дыма.

– Пойдёмте туда, согреемся, – предложил я.

Мы шли медленно, ведь мы знали: стоит нам добраться до горящей гондолы, и делать больше будет совершенно нечего. Каждый раз, как я отводил взгляд от шлейфа дыма, у меня начинала кружиться голова, и я терялся среди этой сплошной белизны вокруг. Тут, заметив в снегу что-то красное, я подумал, что это убитый мною мальчик-конюх, посланный Богом, чтобы преследовать меня. Но это оказалась всего лишь тушка одного из наших краснолапов. Я подобрал её и засунул в карман.

Эдди тоже был убийцей, да и Питерс, без сомнения, тоже. Иеремия, скорее всего, прикончил парочку островитян во время своих странствий, так что единственными невинными душами среди нас оставались Ота и Арф.

– Мне жаль, Ота.

Он шел рядом со мной, а Арф трусил следом. В отличие от меня, Ота ухитрился сохранить своё стёганое одеяло и плотно в него закутался. Король Ота с Южного полюса. Он покосился на меня:

– Да чё тебе жалеть, мне пуще твоего тошно. Ты ж сам белый, как этот снег, в нём и растворишься до смерти. Небось думаешь теперь – лучше б мы на ферме остались?

– Зато по пути мы повеселились.

– У меня в Ричмонде девка была, Хусита звали, – отозвался Ота. – Если она понесла от меня, значит, я хоть что-то после себя оставил. Поди, это всё, на чё мужику только и стоит надеяться.

Когда мы добрались до гондолы, она уже полыхала вовсю. Я подумывал было закутаться в шёлк от воздушного шара, но пока мы стояли и грели руки, шёлк тоже загорелся. Жидкий каучук, которым мы его пропитывали, вспыхивал моментально; Иеремия не зря установил в дымоходе печи несколько слоёв искрогасительных сеток. Но теперь на оболочку упал тлеющий обломок плетёных стен, и вся она разом полыхнула, обдав нас мгновенной вспышкой жара. Шар раздулся, точно упавшее на землю солнце, приподнялся самую малость, а затем лопнул и осыпался пеплом на подтаявший снег.

Всё содержимое нашей гондолы практически было уничтожено, включая запасы солёной рыбы, панцирных кальмаров и галет. Мы пили воду из луж, образовавшихся во льду от пламени, тайком пожёвывали какие-то крохи еды, завалявшиеся в карманах, а потом есть стало совсем нечего. Питерс казался самым отчаявшимся; он заговорил о том, чтобы сожрать Арфа. Чтобы хоть как-то его утихомирить, я срезал мясо с тушки краснолапа, найденной ранее, и разделил его на всех, чтобы каждый мог поджарить свою полоску на угасающих углях. Мясо оказалось таким странным на вкус, что я отдал Питерсу и свою долю. К шести вечера пожар в гондоле превратился в горстку золы. Поднялся ветер и начал её развеивать.

– Отдай мне эту псину! – внезапно завопил Питерс. Он выхватил нож и ринулся на Арфа.

Арф взвизгнул и перебежал на другую сторону от тлеющего кострища. Питерс бросился за ним, а я – за Питерсом. И вот мы уже втроём нарезали круги вокруг обломков гондолы: впереди Арф с выкаченными глазами, за ним Питерс с высоко занесённым ножом, а следом я – без особого, впрочем, желания его догонять. Я окликнул Оту, и он присоединился к нам. Эдди до этого был погружён в свои мысли, но на третьем нашем круге вокруг горячей золы он заметил Питерса и собаку, почуял угрозу и тоже побежал – прямо перед Арфом. Иеремия, решив, что нужно унять нашу безумную чехарду, вскочил и пустился вдогонку за мной и Отой. Думаю, нам всем просто было приятно хоть чем-то заняться, пускай это и было абсолютно бессмысленно. Десять, двадцать, а может, и целую сотню раз мы обогнули тускло тлеющие уголья гондолы – то ускоряясь, то замедляясь, топая ногами и крича. Один только Питерс относился к делу серьёзно. Снова и снова он бросался на Арфа, и снова и снова Арф уворачивался. От нашего бега лед начал потрескивать. Мы побежали еще быстрее. Треск усилился.