Чтение онлайн

Арф несколько раз причмокнул губами – так он делал, когда был не уверен, что происходит, – а затем попытался по обычаю встряхнуться всем телом, как делал всегда, переходя к следующему этапу в своих делах. Но его лапы соскользнули, и встречный поток воздуха мгновенно унёс его прочь. Охваченный веселым озорством, я перевернулся на живот и начал двигать руками и ногами, раскачиваясь из стороны в сторону. Наша общая скорость снизилась, и я смог дышать, хотя каждый медленный вдох густого воздуха вызывал всё более сильное головокружение. Арф летел за мной, управляя полетом с помощью небольших движений головы и хвоста. Мы играли в догонялки минут десять, пока наконец не столкнулись так сильно, что оба на некоторое время потеряли ориентацию.

Мы бесшумно падали сквозь густой, одуряющий воздух ещё час или больше. Наконец он стал терять свою былую плотность, и по мере падения атмосферного давления ко мне начала возвращаться ясность ума. Становилось очень жарко, вокруг нас вовсю лил дождь. Наша скорость упала более чем вдвое по сравнению с прежней. Сквозь пелену дождя я видел далекие скалы, окрашенные в темно-красный цвет. Ниже виднелись раскалённые добела жилы и пятна, а из стен шахты выступали образования, похожие на гигантские каменные террасы. В полумиле позади нас летел Ота на своём здоровенном айсберге. Я решил добраться туда вместе с Арфом, чтобы укрыться от нарастающей жары. Оставалось надеяться, что у Иеремии и Эдди хватит ума поступить так же.

Отчаянно маша руками и ногами, я сумел потихоньку приблизиться к огромному ледяному острову Оты. Странно было видеть, как эта колоссальная белая махина вырастает передо мной, становясь всё ближе и ближе. Я крепко держал Арфа за лапу, чтобы он не отстал. Его шерсть сильно растрепалась от горячего ветра, и на животе стала отчетливо видна спиралевидная татуировка, сделанная Питерсом.

Ота скорчился посреди залитого водой ледяного поля размером примерно с нашу ферму Хардвер. Он выглядел настороженным и замёрзшим, и его вид вдруг напомнил мне о Рождестве трёх- или четырёхлетней давности, когда па напился и изнасиловал Тёрл. Я давно не вспоминал ту ночь.

В тот рождественский день – кажется, в 1832 году – все мы впятером собрались в доме. Мы ели и пили, белые наравне с чёрными, – во всяком случае, так тогда казалось. Люк умял половину окорока, прикончил кувшин виски и блаженно уснул на лоскутном коврике прямо на гладких половицах перед очагом. Мы с Отой упоённо играли с полированными буковыми кеглями, что смастерил для меня дядя Так. Он завёз их рождественским утром по пути на ежегодную пирушку у Перроу. Никогда прежде мы с Отой не видели ничего подобного и были совершенно очарованы. А чтобы наше счастье было полным, дядя Так притащил нам целый бушель апельсинов!

Надо пояснить, что игра в кегли представляла собой полый ящик глубиной шесть дюймов и размером два на четыре фута. Внутри него стояли тонкие колышки-кегли. Сам ящик был разделён деревянными перегородками; он походил на дом без крыши, стены которого делили его на комнаты, а кегли были словно люди в этом доме, причём за те, что стояли в самых укромных уголках, давалось больше очков. Игрок в свой ход наматывал бечёвку на высокий деревянный волчок и запускал его кружиться внутри ящика, а счёт вели по тому, какие кегли удавалось сбить. Сам волчок был веретенообразной формы и состоял из пятидюймовой оси с тонким диском на одном конце. Балансируя на этой длинной узкой оси, волчок должен был вращаться очень быстро, чтобы удерживать вертикальное положение. Он перемещался по комнатам этого «дома» медленно, дрожа, словно наощупь – пока не врезался в стену или кеглю, после чего спотыкался или резко отлетал в сторону по касательной. Движения волчка были совершенно непредсказуемы, и именно в этом заключалась вся прелесть игры.

Изнасилование – если это и впрямь было изнасилование – произошло в тишине на кухне, где па и Тёрл пили и играли в домино. Мы даже глаз не подняли от своих кеглей и ничего не знали, пока около полуночи Тёрл не вошла в большую комнату с перекошенным лицом и не сказала Оте, что он должен пойти туда и убить па. Она принялась трясти Люка и кричать. Па подхватил сонного, бормочущего Люка под мышки и повёл его в хижину рабов, а Тёрл шла следом, осыпая его проклятиями. Ота запрыгнул па на спину и стал его душить. Я оттащил его, и па влепил Оте затрещину. Ота бросился обратно в дом и в щепки разнёс мою игру: сломал волчок и прыгал на ящике, пока тот не превратился кучку лучин для растопки, а потом убежал на пастбище. То Рождество выдалось тёплым, землю прикрывало лишь несколько дюймов прибитого дождём снега. Па отключился, а я лежал в постели и плакал из-за разбитой игрушки. Наконец я пошёл искать Оту. Он лежал скорчившись посреди пастбища, сжимая в руке обломок волчка, и вид у него был такой, будто он хотел замёрзнуть насмерть. Я сказал ему, что можно возвращаться, дома всё спокойно; он ответил, что спокойно не бывает нигде. Я пообещал, что мы смастерим новую игру, а он сказал, что хочет новую маму.

Потребовалась большая часть года, чтобы всё понемногу улеглось. Поначалу Тёрл вела себя так, будто всё забыто, но той весной она начала постоянно срываться, плакать и кричать. Одежды она стала носить больше обычного. Помню, как в один из апрельских дней она стояла в лохмотьях под дождём прямо перед домом и что-то кричала. Я не разобрал слов, но па согласился отпустить её погостить у сестры в Линчберге столько месяцев, сколько она пожелает. Её сестра принадлежала семейству Перроу. Тёрл вернулась только к сбору урожая, и с тех пор всё рассказывала о своём славном маленьком племяннике у Перроу – и о том, как сильно он напоминает ей Мейсона.

И вот я опустился прямо перед Отой, удерживая Арфа под мышкой. Мои ноги увязли в ледяной каше на поверхности айсберга, и это помогло мне стоять, несмотря на сильный ветер. Ота смотрел на меня пустым взглядом. Холод льда и азотный наркоз, вызванный областью высокого давления, через которую мы пролетели, почти полностью лишили его чувств. Я принялся разговаривать с ним и трясти его за плечи, пока он наконец не поднялся на ноги. Возле самого льда было холодно, но стоило выпрямиться, как сразу ощущался жар обжигающего ветра. Ота огляделся, постепенно приходя в себя.

– Мы что померли и теперь в аду, Мэйсон?

Скалы раскалились добела и теперь были ближе, чем раньше. Несмотря на ливень, видимость оставалась довольно хорошей. Из отверстий в стенах шахты вырывались гигантские потоки лавы и низвергались в огненные озёра. Встречались и водопады – мощные, безудержные потоки, бравшие, как я полагал, начало в океанских водоворотах или подводных пещерах и теперь низвергавшиеся из стен. Когда вода сталкивалась с лавой, она мгновенно превращалась в пар, и большая часть пара всасывалась обратно в другие отверстия гигантской ячеистой структуры дымящейся внутренней плоти Матери-Земли.

Вдали один из айсбергов рухнул в лавовое озеро, подняв огромное облако пара. По мере того как всё больше льда и дождя сталкивалось с раскалёнными скальными стенами, туннель заполнялся клубами тумана. Перед тем как туман стал слишком густым и непроглядным, образовав облака, Ота указал на что-то, вынырнувшее из одного из дальних водопадов: гигантскую спиралевидную раковину с дрожащей бахромой – раковинного кальмара!

Послышался оглушительный грохот и треск: всё новые и новые массы льда врезались в раскалённые скалы, откалывая от них куски. Теперь облака почернели, и в них заплясали сполохи молний. Сквозь набиравшую силу бурю сияли раскалённые добела стены туннеля. Воздух стал невыносимо горячим, а весь дождь превратился в пар. Мы поплотнее прижались к поверхности айсберга.

– Ты видишь остальных, Ота? Ты видишь Эдди и Иеремию?

Едва я это произнёс, как к нам, плавно планируя, подлетел Эдди, устроившись верхом на спине потерявшего сознание Иеремии. Я помахал ему рукой, и он сумел совершить посадку рядом с нами. Глаза Эдди горели от возбуждения; он взахлёб рассказывал, что видел в пламени утёсов движущиеся силуэты – огромных демонов расплавленного ядра. И хотя призрак Вирджинии так и не явился ему, на этот раз реальность превзошла самые безумные фантазии Эдди.