Чтение онлайн

Еще летом 1958 года во исполнение решений XX съезда для разработки проекта новой партийной Программы была создана рабочая группа, которую возглавил секретарь ЦК и заведующий Международным отделом ЦК Борис Николаевич Пономарев [670] . В состав этой группы вошли около 100 крупнейших ученых и специалистов из различных научных институтов, а общее кураторство всей работой осуществлял член Президиума и секретарь ЦК Отто Вильгельмович Куусинен. Затем в конце июля 1959 года Президиум ЦК принял решение, что теоретическая часть Программы будет готовиться под руководством двух наиболее маститых академиков-марксистов Евгения Самуиловича Варги и Станислава Густавовича Струмилина, написавших к тому времени совместную записку «На путях построения коммунизма», а все практические расчеты по всем отраслям народного хозяйства будут делать сотрудники Госплана и Государственного научно-экономического совета при Совете Министров СССР, которые в то время уже возглавили А. Н. Косыгин и А. Ф. Засядько [671] .

К весне 1961 года работа над проектом новой Программы была завершена и ее текст был направлен H. С. Хрущеву, который в конце апреля, в три захода сформулировав все свои замечания, отправил их обратно О. В. Куусинену и Б. Н. Пономареву. После соответствующей доработки проект Программы был рассмотрен сначала на Президиуме ЦК, а затем и на июньском Пленуме ЦК. И, наконец, 26 июля 1961 года Президиум ЦК окончательно одобрил новый вариант текста представленной Программы и принял решение вынести его на всенародное обсуждение. 30 июля он был опубликован в двух центральных газетах — «Правде» и «Известиях», а уже к середине сентября, по подсчетам А. В. Пыжикова и Н. А. Барсукова [672] , на него откликнулось почти 171 000 активных корреспондентов со всех уголков страны.

Во многом именно поэтому на самом XXII съезде принятие новой партийной «Программы строительства коммунизма», которую сам Н. С. Хрущев назвал «поэмой нашей партии» [673] , практически не вызвало каких-либо серьезных нареканий. Сам текст программы, состоящей из двух частей, носил вполне ортодоксальный характер и в целом излагал хорошо известные способы перехода к коммунистическому обществу, что вряд ли могло стать предметом каких-либо горячих и острых дискуссий на съезде. В соответствии с этой Программой для достижения поставленной всемирно-исторической задачи требовалось ровно двадцать лет напряженного и целенаправленного труда, из которых первое десятилетие (1961–1970 годы) отводилось на «создание материально-технической базы коммунизма», а второе десятилетие (1971–1980 годы) объявлялось переходным периодом от развитого социализма к коммунизму. При этом в тексте Программы впервые документально был четко зафиксирован особый акцент на ускоренное развитие производства средств потребления, т. е. отраслей группы «Б», по отношению к производству средств производства, т. е. отраслей группы «А», что, по замыслам авторов Программы, позволило бы к 1980 году увеличить общие объемы производства базовых отраслей в 6 раз, а потребительских отраслей — аж в 13 раз. Вместе с тем в тексте Программы было вновь подчеркнуто, что только «дальнейшее развитие тяжелой индустрии», на базе которой будет проведена масштабная техническая реконструкция всех остальных отраслей народного хозяйства страны, приведет к реальному созданию бесклассового общества с единой формой собственности на средства производства, постепенному отмиранию социалистического государства и передаче всех его управленческих функций органам народного самоуправления.

Кстати, как установил профессор А. В. Пыжиков, еще летом 1957 года вопрос о переходе классового государства диктатуры пролетариата к общенародному государству встал «в полный рост», получив свои конкретные очертания в записке О. В. Куусинена, которую он направил Н. С. Хрущеву вместе с проектом своего доклада на торжественном заседании в Кремле, посвященном 40-летнему юбилею Великой Октябрьской социалистической революции [674] . Первая попытка публично обсудить этот вопрос была предпринята уже в декабре 1957 года на очередном Пленуме ЦК, когда H. С. Хрущев предложил передать ряд важных государственных функций, прежде всего социального обеспечения, в руки ВЦСПС. Однако тогда против этой инициативы выступили многие члены ЦК и ЦРК, в том числе член Президиума и Секретариата ЦК А. И. Кириченко, первый секретарь Ленинградского обкома И. В. Спиридонов, Первый секретарь ЦК ВЛКСМ А. Н. Шелепин, министр соцобеспечения РСФСР Н. А. Муравьева и другие [675] .

Но их аргументация никак не вдохновляла H. С. Хрущева и не разделялась им, поскольку он связывал будущее государственного строительства в СССР с утверждением новой модели общенародного государства, в чем зримо видел «преодоление сталинского наследия и возвращение к ленинским истокам». Более того, эта задача не только стала важнейшей идеологической мантрой всей хрущевской эпохи, но и по своей значимости ставилась им самим в один ряд с разоблачением «сталинского культа». Поэтому, обретя «плоть и кровь» в мыслях самого H. С. Хрущева, данная тема заняла одно из центральных мест во всей научной и партийно-идеологической литературе, в том числе в книгах и статьях Ф. М. Бурлацкого, А. П. Бутенко, А. И. Денисова, М. И. Пискотина, А. И. Лепешкина и других хрущевских идеологов [676] , особенно в период подготовки и проведения XXII съезда КПСС.

Что касается нового партийного Устава, то, по мнению многих историков, его принятие имело куда более важные политические последствия, чем принятие новой Программы. Данный документ, формально вдохновляемый ленинскими принципами «революционной легальности», «внутрипартийной демократии», «коллективного руководства» и «народного контроля», особо подчеркивал необходимость периодической ротации партийных кадров и руководящих органов на всех уровнях партийного аппарата: от первичных парткомов до Президиума и Секретариата ЦК. На каждых отчетно-выборных собраниях, конференциях и съездах замене подлежала половина членов всех партийных органов до райкомов и горкомов партии включительно, треть состава этих органов — на областном (краевом) и республиканском уровнях и четверть состава — в самом Центральном Комитете партии и его руководящих органах, т. е. в Президиуме и Секретариате ЦК. При этом данное положение Устава было подкреплено дополнительным правилом, которое запрещало избираться в одни и те же партийные органы более определенного количества раз. Хотя, не допуская никаких исключений для первичных и региональных парторганизаций, эти правила предусматривали исключения для всех членов ЦК и Президиума ЦК. Согласно Уставу, члены высших партийных органов, «авторитет которых был единодушно признан всеми членами партии», могли оставаться на своем посту более долгий срок, если при тайном голосовании три четверти голосов подавались за их кандидатуры. Таким образом, новые нормы партийного Устава, призванные обеспечить обновление и омоложение партийных кадров, достигли лишь частичного успеха. На самом деле, быстрая ротация кадров на низших уровнях приводила к ослаблению их авторитета и ставила их в еще большую зависимость от прочно сидящих на своих местах представителей вышестоящих партийных инстанций. Что же касается высших партийных иерархов, то реальная возможность оставаться в высших эшелонах власти де-факто на неограниченный срок только укрепляла их положение во всей номенклатурной обойме. С другой стороны, чтобы набрать большинство в три четверти голосов, позволяющее сохранить им свои посты в высшей властной вертикали, они, будучи заинтересованными в укреплении личной преданности нижестоящей номенклатуры, неизбежно шли навстречу их разным пожеланиям и требованиям. В итоге хрущевская «кадровая реформа» укрепляла отношения личной преданности и фактический застой в верхах, одновременно ставя под угрозу карьеры молодых партийцев, поставленных в прямую зависимость от благорасположения всех вышестоящих партийных чиновников. Таким образом, эта уставная реформа оказалась неспособной ни покончить с консервативным сопротивлением в верхах, ни привлечь на сторону H. С. Хрущева, главного автора этой «реформы», симпатии огромной армии партийных аппаратчиков на местах. Это зримо проявилось ровно через месяц после окончания съезда, когда в конце ноября 1961 года слушатели Высшей партийной школы при ЦК КПСС с плохо скрываемым протестом отреагировали на выступление Ф. Р. Козлова, который в своем докладе вещал им об итогах прошедшего съезда, об «антипартийной группе» и новом Уставе КПСС [677] .

Между тем после нескольких дней дискуссии по двум ключевым партийным документам совершенно неожиданно для многих делегатов съезда хрущевские клевреты А. Н. Шелепин, И. В. Спиридонов, П. Н. Демичев и Г. Д. Джавахишвили перевели дискуссию на, казалось бы, давно и хорошо забытую тему — критику «сталинского культа» и разоблачение преступных деяний его «ближайших сообщников», в первых рядах которых вновь замаячили члены разгромленной «антипартийной группы» В. М. Молотов, Г. М. Маленков и Л. М. Каганович, а также неожиданно для многих маршал К. Е. Ворошилов. Причем престарелого, убеленного сединами первого маршала страны, единственного из ближайших сталинских соратников, присутствовавшего на этом помпезном партийном форуме, который уже не очень хорошо соображал и даже слышал, заставили прилюдно каяться и посыпать свою голову пеплом, что выглядело уж совсем омерзительно.

Кстати, вопреки уверениям профессора Р. Г. Пихои [678] о «дозированности антисталинской части» второго хрущевского доклада, с которым тот выступил 27 октября, и отсутствии в нем свойственного ему «потока сознания»», вокруг имени И. В. Сталина вновь устроили разнузданный шабаш. H. С. Хрущев опять пустился во все тяжкие и стал прилюдно не только грубо оскорблять, но и просто клеветать на усопшего вождя и его ближайших соратников. Теперь с маниакальным злорадством один из самых кровожадных творцов ежовских репрессий стал в детальных подробностях разоблачать «кровавые сталинские преступления» и недвусмысленно намекнул на то, что именно И. В. Сталин повинен в убийстве С. М. Кирова и причастен к гибели Г. К. Орджоникидзе, что было самой настоящей клеветой. Конечно, это выступление H. С. Хрущева, а также сновидения выжившей из ума старой большевички Д. А. Лазуркиной [679] задали тон всей заключительной работе этого съезда, делегаты которого 30 октября 1961 года единогласно приняли Постановление съезда, зачитанное Н. В. Подгорным, о выносе тела И. В. Сталина из Мавзолея и захоронении его у Кремлевской стены. Кстати, еще накануне решением Президиума ЦК для перезахоронения тела И. В. Сталина была создана специальная Комиссия в составе председателя КПК при ЦК КПСС H. М. Шверника, Первого секретаря ЦК Компартии Грузии В. П. Мжаванадзе, председателя Совета Министров Грузинской ССР Г. Д. Джавахишвили, председателя КГБ СССР А. Н. Шелепина, Первого секретаря МГК КПСС П. Н. Демичева и председателя Исполкома Моссовета Н. А. Дыгая. Перезахоронение тела И. В. Сталина состоялось в ночь на 1 ноября 1961 года под руководством начальника 9-го Управления КГБ СССР генерал-майора H. С. Захарова и коменданта Московского Кремля генерал-лейтенанта А. Я. Веденина.

Затем также единогласно делегаты съезда приняли еще одно Постановление об исключении из партии трех верных сталинских соратников: В. М. Молотова, Г. М. Маленкова и Л. М. Кагановича, — на которых теперь повесили всех собак и из которых сделали чуть ли не самых главных виновников «кровавых политических репрессий» в стране. Также на орехи досталось и «примкнувшему к ним» Д. Т. Шепилову, которого тоже исключили из партии, хотя, в отличие от самого H. С. Хрущева, он никакого участия в репрессиях вообще не принимал.

Между тем, несмотря на всю помпезность и видимое единодушие делегатов форума, по мнению многих современных авторов (Р. Г. Пихоя, А. В. Пыжиков, Ю. В. Аксютин [680] ), сама атмосфера XXII съезда очень красноречиво говорила о довольно сложной политической ситуации в самой партии. Под видом кажущейся импровизации H. С. Хрущев и его немногочисленные сторонники предприняли тщательно спланированное наступление не столько на фигуру И. В. Сталина, сколько на своих политических оппонентов. Вновь используя тему разоблачения «сталинских сатрапов», H. С. Хрущев надеялся вызвать эмоциональный отклик у делегатов съезда и повести за собой политически неопытное большинство, которое и должно было смести оппозицию Первому секретарю ЦК КПСС. В то же время избранная им тактика отражала известную слабость его позиций перед лицом новой оппозиции в высшем руководстве партии, против которой он так и не осмелился выступить с открытым забралом на самом съезде. Скрытое, но в целом очевидное сопротивление дальнейшей десталинизации продолжало оставаться довольно сильным до последних дней работы съезда, поскольку в самом его конце вокруг многих заключительных резолюций развернулась острая борьба. В частности, дальнейшая судьба всех членов «антипартийной группы» была вверена для «изучения» Комитету партийного контроля при ЦК КПСС, т. е. H. М. Швернику, хотя большинство делегатов съезда требовало их немедленного исключения из партии. Была также сглажена и резолюция, посвященная «сталинскому культу», из текста которой исчезли хрущевское предложение о сооружении памятника жертвам политических репрессий, его же указание о дальнейшем расследовании всех преступных деяний сталинского режима, упоминания о масштабе репрессий и т. д. В сухом остатке, как считают те же авторы, XXII партсъезд стал зримым памятником бездумного хрущевского прожектерства и началом заката его политической карьеры, поскольку вся партийно-государственная элита категорически не приняла новый виток антисталинской истерии, его новаций об обязательной ротации кадров и лишь на время затаилась, ожидая своего звездного часа.

Таким образом, незавершенность нового наступления H. С. Хрущева против наследия сталинизма помешала ему изменить весь баланс сил в руководящих партийных органах. Сугубо формально новый состав ЦК, куда были избраны 175 членов и 155 кандидатов в члены, был обновлен почти на 60 %, однако его новые члены, даже если они во многом и были обязаны своим выдвижением лично Н. С. Хрущеву, конечно, не были безусловными приверженцами его ярко выраженного антисталинского курса. В день окончания работы съезда, 31 октября 1961 года, по традиции состоялся и организационный Пленум ЦК, на котором был сформирован персональный состав двух руководящих органов партии — Президиума и Секретариата ЦК [681] . Причем, как установил А. В. Сушков, вторая волна санации неугодных членов Президиума ЦК носила уже иной характер, чем в начале мая 1960 года. Если смещению Н. И. Беляева и А. И. Кириченко предшествовало обсуждение на заседаниях Президиума ЦК, а сам этот процесс был постепенным и довольно продолжительным, то теперь решения H. С. Хрущева по А. Б. Аристову, Н. Г. Игнатову, Н. А. Мухитдинову и Е. А. Фурцевой «были стремительными, внезапными и неожиданными» и их освобождению не предшествовали какие-либо внешние признаки ослабления позиций в высших эшелонах власти или попадания в опалу. Более того, трое последних выступали на самом съезде с длительными речами, в которых славословили H. С. Хрущева, особенно Н. Г. Игнатов. Причем, как утверждают ряд мемуаристов и историков (А. И. Микоян, Н. А. Корнеева, С. С. Войтиков [682] ), за отставкой «группы Игнатова» стояли два человека — Ф. Р. Козлов и сам А. И. Микоян, — убедившие H. С. Хрущева избавиться от этой «опасной группы» внутри Президиума ЦК. И это при том, что сын Ф. Р. Козлова Олег был женат на дочери Е.А. Фурцевой Светлане, но это не спасло «Екатерину III» от политического нокаута, который завершился первой попыткой суицида, от последствий которого ее еле-еле спасли кремлевские эскулапы.