Чтение онлайн

Возможно, он бы вновь провисел в одной точке пространства до конца цикла, не догадавшись о способности скользить в пространстве. Но вдруг рядом возникло движение — серое, веретенообразное, существо на четырех лапах и с длинным шнуром позади вынырнуло из какой-то щели и пронеслось по площадке. В своем отшельничестве, в мертвом городе, Элабинт настолько отвык от движения, которое не порождается им самим, что в ужасе отскочил. Отлетел как мячик. Отлетел так далеко, что обнаружил себя между домами. Улица под ним кишела движением. Испугавшись еще больше, он взлетел к самому небу, точнее переместился почти мгновенно, однако доля мига состояла из серии вспышек, когда мир вокруг исчезал и возникал вновь из черноты, странно смазанный.

Теперь город расстилался под ним, на него смотрели сотни домовых крыш. Он тянулся во все стороны насколько хватало взгляда, дома казались коробками ластиков в убежище писцов. Улицы — узкие, как карандаши, и по ним текут медленные струйки автомобилей-крупинок. Шок прошел, сменившись любопытством, и не успело оно оформиться в мысль: "надо вернуться вниз и рассмотреть получше", как он уже был внизу, между стенами домов, а в памяти стремительно таял шлейф от пробившей молнии тысячи вспышек, чередований наполненности и пустоты мира.

Поток машин — больших и разноцветных, несся под ним с умопомрачительной скоростью. По бокам улицы сновали — десятки, сотни людей! Он немного пришел в себя, и понял, что перемещения не происходят с ним, а вызываются его волей. Решил опуститься еще ниже, чтобы лучше рассмотреть людей, но сначала приблизился к стене дома, чтобы не опуститься в поток машин. Своей стремительностью они пугали, он не привык к такой быстроте. Столкновение с ними, казалось ему, приведет к чему-то страшному. Не рассчитав размаха, он прорезал дом по диагонали, сверху вниз, пролетев сквозь стены и помещения, и вылетел на другой улице, в гущу прохожих.

Они были уродливые, эти люди, такие, как их описывали книжники. Его всего наполнила мерзость, сама сущность мерзости, когда одна такая голова прошла сквозь точку, из которой он смотрел на мир. Голова была овальная, с углублениями и буграми, волосяная сверху, как внешняя поверхность шубы. Он поднялся выше, и увидел в окне чудовищную сцену: человек, все покровы которого были такие, как на ладонях — бежевые и гладкие. Ноги и руки были жутко тонкие и как обтянутые, в местах сгибов на них были гадкие наросты. Внешние покровы, которые никто из гончаров не только не мог, но даже не решался содрать с себя, лежали разноцветной кучей рядом с человеком. На стыках ног и рук с телом росли волосы. Человек откинул одеяло с кровати, лег, накрылся, отвернулся к стене и замер.

Внимание его перетекло на человека, и сферическое зрение, кажется, стало ненадолго туннельным. В помещении за окном больше ничего не происходило, и внимание снова рассеялось, приобретя форму шара, нет, плафона, поскольку оно все было обращено на улицу внизу, и на небо ничего не оставалось.

Внимание притянули к себе темные следы на одной из стен. Темные настолько, что будто заваливались сами в себя, в результате чего существовали и не существовали одновременно. При этом черными они не были, черный слишком реальный, потому что это цвет. Разводы цвета не имели, они были просто инобытием. Он сам не заметил, как оказался напротив этих разводов. Серия разводов сложилась в слова: "Нет никаких предателей". Пучок внимания прокатился по сферы обзора, сканируя пространство в поисках двери в магазин красок. Но прежде, чем найти ее, остановился на баллончиках из-под краски, разбросанных по тротуару. Они бросались в глаза, но не пылающей яркостью на фоне смутных форм, нет! Это были ошметки недвижимой тусклоты, неряшливо врезанные в пеструю живую действительность, будто разрывы на листе бумаги с картинкой, случайные чернильные брызги на поздравительной открытке. Ступни торопливых прохожих то и дело пролетали сквозь один или другой, не сообщая им движения и не затеняясь тусклотой.

Что же было с полкой, которую он слепил в начале цикла и с которой взял баллончики? Он отыскал дверь магазина, влетел внутрь — и не сразу нашел полку.

Да, по полноте формы она не могла отличаться от других полок после пика цикла, сколько бы не лепил он ее до пика! Но она должна быть пустой, ведь он унес баллончики! Однако все полки были полны. По памяти о ее расположении он отыскал ее, преодолевая омерзение от пересечения толпившихся в магазине людских тел. Баллончики стояли на его полке в том же порядке цветов, как утром. Двух только не было, и он долго в недоумении висел перед полкой. Но вот, к полке приблизился человек, потоптался возле, взял баллончик и ушел. На полке не стало еще одного баллончика.

Наш мир — неподвижный отпечаток живого мира, подумал Элабинт. Наш мир — копия другого, где абсолютные формы неразрушимы... Прямо как писал Провод... Да не провод же! Провод ничего не писал! Как додумался я! Я! Но странно! Такое впечатление, что все рассуждения, от начала до конца, не складывались из кусочков постепенно, а возникли однажды монолитом и затем монолитом же время от времени возвращались в память. А когда они возникли? Может быть, только что? А вообще, существуют ли эти гончары с их писаниями, или все это память о... о сновидении — так это называлось в одной из книг, которую приносили книжники — о сновидении, от которого он только теперь он очнулся?

Но ведь это можно проверить! Он перемещается в пространстве быстрее машин, и дома ему не помеха. Он знает где башня, он помнит приметы по пути: парк с прудом, где его пытался убить Момент, тянущийся вдоль улицы мост на колоннах, на котором в одном месте стоит небольшой поезд, широкий проспект с бело-рыжими двадцатидвухэтажными домами. Полетав немного в тех местах, он найдет улицу с книжным и спортивным магазинами, заглянет, и если там нет никого, значит все приснилось, и возможно ужас мерзнущего тела — нет, не так, ужас тела, вот как — никогда больше не повторится.

Когда он отвлекся от мыслей и перевел внимание вовне, он обнаружил, что уже висит над парком, над той самой снежной поляной, где исчез Момент. И такая податливость пространства напугала его. Он вспоминал ту странную книгу, где описывалось, что уродливые люди того мира, которых он теперь почему-то мог видеть, время от времени замирают в неподвижности, но не впадают в забытье, а видят сновидения, и в сновидениях пространство очень податливое. Так вот, не значит ли эта податливость пространства, что как раз сейчас он, Элабинт, видит сновидение? А вдруг все с момента, когда он ушел от гончаров — сновидение? Вдруг он скоро проснется в тесном убежище писцов, где все обрыдло, и будет весь день вырезать бумажки или писать в тетрадку. Ярко нарисовалась ужасная картина, поглотила видение зимнего парка. Он был среди знакомых стеллажей канцелярского магазина. И все было здесь так, как в любой цикл жизни с писцами, после пика. С той разницей, что в проходах сновали люди с овальными головами — Элабинт понял, что переместился в тот самый магазин, о котором думал. Люди брали с полок пачки с бумагой, коробки с карандашами, тетрадки, ластики, линейки, и складывали в синие ребристые корзинки. Он последовал за одним таким человеком. Тот подошел к длинным тумбам в треть человеческого роста, создававшим три узких прохода. Назначения их не понимал никто из писцов. Человек выставил на черную поверхность одной из тумб собранные вещи и прошел вперед, к самому концу тумбы. Поверхность задвигалась, доставив вещи к тому месту в середине тумбы, где сидел другой человек. Он брал предметы по очереди, подносил к поверхности, тускло подсвеченной красным, и красная полоска света появлялась на предмете. Человек клал предмет по другую сторону от себя, а тот, который принес эти вещи из зала, складывал их в пакет. Когда все было в пакете, он достал бумажки, назначения которых писцы не понимали, и которые книжники называли деньгами, но тоже, в общем, не понимали их назначения. Сидящий человек дал стоящему бумажки другого цвета взамен, и тот вышел из магазина с пакетом. Когда он открыл дверь, от нее отделилась тусклая копия, взрезающая живое пространство копия. Эта копия сохраняла неподвижность, перегораживая проход. Человек легко прошел сквозь нее, не заметив. Что это было?! Очень похоже на те использованные баллончики. Надо посмотреть на тот закуток, где книжники пишут и делают карточки со словами. Он переместился. Здесь прохаживались вдоль полок два человека с корзинками, еще два сидели у стола, на котором лежали раскрытые журналы, и смотрели друг на друга, разевая ритмично ужасные отверстия в нижней части головы. А рядом с одним из них стоял третий стул, призрачный, и темная фигура с цилиндрической головой сидела на стуле. Локтем одной руки она упиралась в стол, другой рукой — с тонким предметом в пальцах — водила по столу.

Элабинт направил внимание в другую сторону: за квадратную колонну, где писцы, как он помнил, в начале цикла делали карточки с буквами, а в конце сидели вокруг книжника и читали подчеркнутые места в книге. И он увидел там темные фигуры с цилиндрическими головами! — плоские, неумело втиснутые в щели реальности. Неуместные, нелепые, жуткие. Знакомые.

В оцепенении мыслей и чувств он наблюдал за ними и по их движениям узнавал процедуры, изложенные в "устройстве мира". Он наблюдал и наблюдал, не в состоянии оторваться. Колонна посреди зала из белой стала серой, стеллажи у дальней стены потеряли пестроту, границы между плитками на полу стерлись. Мимо прошел человек с серой гладкой корзинкой... Он был полупрозрачен! Стало жутко находиться здесь, жутко, потому что непонятно, что происходило. Элабинт подумал о просторе улицы и в следующий миг перед ним уже расстилался широкий проспект. Люди скользили по тротуарам волнами зыби: контуры их проницаемых тел создавали видимость, будто колеблются стены домов, успевшие почернеть и стать гладкими . Несущиеся по дороге машины сохраняли четкость контуров, но стали будто стеклянными. Только в моторных отсеках множество изгибов и плоскостей, накладываясь, создавали для взгляда непрозрачное препятствие. Машины, стоявшие по обочине, были двух видов. Одни оплавленные, стекла и двери неразличимы, колеса прилипли к кузову. Эти были твердые для взгляда, непроницаемые, черные. Другие, нисколько не потерявшие формы, были призрачными. Присмотревшись, он увидел, прямоугольный зад призрачной машины, выдвигающийся из бесформенного монолита черной и непрозрачной. Минута, и прозрачная машина унеслась, а черный бугор продолжал сплавляться в единое целое с асфальтом улицы.

В вихре новых впечатлений Элабин забыл о распаде, а теперь вынужден был вспомнить. Неужели все по-настоящему движущееся пропадет, и он останется наедине с миром, единственное движение которого — движение распада? В надежде оттянуть приход тягостной скуки, он гонялся за тающими машинами и людьми по чернеющим улицам. Наконец не за кем стало гоняться, и гнетущее одиночество утвердилось в нем. Он вернулся к писцам, к их сумрачным, сливающимся с тьмой мира силуэтам, трясущимся и тонким: шубы уже истлели на них. Теперь он наблюдал новый контраст: тетради и книги, пылающие четкостью форм в их дымчатых руках среди мертвой глины. Но близость гончаров нисколько не ослабляла чувства покинутости. И он понял вдруг природу того тяжелого беспокойства, которое для гончаров неизбывно сопровождало каждую фазу распада. Телу, страдающему от холода, и вони, искажающему чистые впечатления, это казалось беспокойством, на самом же деле это было одиночество, причем не одиночество одного человека, а одиночество целого мира — оторванность от материнского мира, от ключа, из которого истек он. Одиночество одной световой волны, удаляющейся от пульсирующего источника и рассеивающейся, частичка за частичкой, во враждебной тьме небытия.