Чтение онлайн

Элабинт не представлял, где искать ответ; он даже не сразу смог до конца понять цепь рассуждений, приводящих к вопросу. Провод продолжал:

"Чтобы объяснить это, надо просто посмотреть вокруг. Эта бесконечная сеть улиц, тысячи домов... В каждом поместятся сотни людей. Посмотри на магазин с теплой одеждой. В нем одном одежды столько, что хватит на всех гончаров и еще десять раз на всех. И это только один магазин! А их десятки в окрестностях. Все эти вещи явно созданы для людей, по форме их тела, для их удобства. Если созданы, то созданы кем-то целенаправленно. Стал бы знающий людей, знающий, какие вещи им удобны, создавать вещи в таком количестве для нескольких гончаров? Вряд ли! А теперь смотри. В своде знаний книжников сказано, что в том мире, о котором говорится в книгах, люди могут создавать из ничего, долгими усилиями, усилиями многих. В книгах почти всегда речь идет о мире, в котором невообразимо много людей.

Так может быть, как раз они, избалованные и вечно недовольные люди того мира, создали все человеческие предметы, что мы видим вокруг? А наш мир — мертвая копия того мира? В том мире живет много людей, и совокупной силы их умов хватает, чтобы всегда поддерживать форму в вещах. А в наш попадают единицы, и силы их умов хватает только, чтобы слепить немного одежды и писчих принадлежностей. И попадают они как раз из того мира, и этим объясняется, что в их умах от рождения есть формы предметов. Проклятие нашего мира лишь в том, что в нем мало людей! Если бы здесь оказались все те, кто создал этот громадный город, совокупная сила умов была бы такой, что даже не требовалось бы большое напряжение каждого отдельного ума для борьбы с распадом. Умы бы разворачивали формы понемногу, сами не замечая. И люди бы не задумывались о распаде и лепке и просто жили бы, как то и предсказано у лепщиков.

Я бы не стал вписывать в "устройство мира" все эти рассуждения; главное, чтобы с ними согласился каждый гончар, когда я объясню ему. А написал бы я следующее: "Уже существует мир, в котором абсолютные формы вещей были достигнуты и запечатлелись в умах людей. Люди того мира создали все вещи, которые мы используем, построили дома, проложили улицы. Людьми того мира и о том мире написаны все книги, которые мы читаем здесь. Ими созданы слова, которые мы знаем от появления на свет. Мечта лепщиков не воплотится в будущем нашего мира, она уже воплотилась в настоящем другого. Наш мир — копия того, и сюда иногда приходят люди из того мира, редкие изгои, принося с собой отпечатки абсолютных форм и знание слов и оставляя на пороге живую память. Эти люди — мы. Мы — гончары и предатели — равны, одни ничем не лучше других; наших сил никогда не хватит, чтобы сделать этот мир совершенным. Нам остается лишь надеяться, что, пройдя жизненный путь здесь, мы вернемся в совершенный мир, продолжим жизнь там и не вспомним о бессмысленности и тяготах этого мира. И горе нам, если этот мир — перевалочный пункт на пути в мир еще более страшный".

Последние циклы Элабинт, каждый раз вспоминая эти слова Провода, удивлялся одному. Как мог Провод считать, что гончары и предатели равны? Может быть это он, Элабинт, выдумал все рассуждения, пока скитался в одиночестве по городу, цикл за циклом? Ведь Провод — Элабинт хорошо помнил — однажды написал Моменту: "Мы устроим охоту на предателей, и у тебя будет новая голова".

С этой фразы началось то, что привело Элабинта к изгнанию и одиночеству. Нет, началось немного раньше. Прошел приблизительно один большой цикл его жизни в общине. Мороз отступил, снег стаял, деревья покрылись листвой и снова потеряли ее, вновь образовался снег. Провод писал, что скоро община будет праздновать приход нового большого цикла: на пике все отвлекутся от дел и предадутся созерцанию; один раз в год делать это позволено.

Тем временем, Элабинт стал замечать, что у Момента отстает внешний слой головы. Вначале только кончик, потом все больше и больше, и Момент уже стал ходить по улице правым боком вперед, чтобы ветер не отдирал слой дальше. С утра он стал вылепливать себе веревочку и обвязывать ею голову. Когда цикл шел на спад, он время от времени восстанавливал ее форму. На закате цикла, когда веревочка, стоило перестать лепить ее, мгновенно начинала таять, Момент садился в угол и сидел неподвижно, придерживая бока головы руками. Его начали каждый день оставлять в убежище. Иногда он подходил к Проводу, писавшему "устройство мира", тот отвлекался, и они о чем-то переписывались. Однажды, сразу после такой переписки, Момент вернулся к написанию слов, а Элабинт подошел к Проводу и дотронулся до тетради для переписки, показывая, что тоже хочет пообщаться. Провод открыл тетрадь, и открыл ее сначала на той же страницы, где была переписка с Моментом. Замешкавшись на секунду, он торопливо перевернул несколько страниц. Элабинт написал: "Момент скоро умрет?". Провод ответил: "Может быть, и нет. Слой может отстать до какой-то границы и не отлипать дальше даже несколько больших циклов" — "Момент уже старый?" — спросил Элабинт. "Нет, молодой", — ответил Провод. Элабинт вернулся к своим делам, но не мог вначале сосредоточиться, так он был ошеломлен. Не тем, что ответил ему Провод, а тем, что он успел разглядеть из переписки Провода с Моментом. Он успел прочесть всего две строчки, в самом низу страницы. Почерком Провода: "Мы устроим охоту на предателей и добудем тебе новую голову ". Ниже, почерком Момента: "Нет никаких предателей". Элабинт не мог себе представить, чтобы кто-то усомнился в писанном об устройстве мира.

Он думал об увиденном несколько циклов и пришел к мысли, что если есть сомнения в существовании предателей, это неправильно вести оседлый образ жизни. Нужно исследовать большие пространства вокруг, уходить в длительные экспедиции! Вместо этого все гончары к концу цикла во что бы то ни стало возвращаются в убежище, а писцы к тому же трясутся в начале каждого цикла, что нападут предатели, и спешно вылепливают дверь и держат ее запертой.

Он поделился мыслями о дальних экспедициях с Проводом, но тот ответил: "Ты это сделаешь — и ты станешь предателем. Ты еще молод. Поживи дольше, и поймешь, что мы живем правильно". Испугавшись, что его убьют как предателя, тем более, что Моменту нужна была новая голова, Элабинт затаился на несколько циклов, а сам размышлял напряженно. Община предстала перед ним в новом свете: диктат старшего и бездумное послушание остальных, повторение одного и того же изо дня в день и страх перед миром. Как можно писать об устройстве мира, сидя в убежище и не исследуя его? Даже вещисты, которые ездят дальше всех, никогда не доезжали, например, до Башни, и всегда возвращаются к концу цикла! В Элабинте нарастало возмущение. Он стал думать о том, чтобы уйти. Возможно, даже на целый большой цикл. А потом вернуться со множеством новых знаний. Написать на бумаге перед самым возвращением и вручить листы первому же гончару, который выйдет встречать. Они начнут читать, поймут, какие ценные сведения он принес, и не станут считать его предателем. Но уходить одному было страшно. Шнурки и Скотч — полностью преданы Проводу и донесут. Провод объявит его предателем, и его убьют. Остается Момент. Раз он спорил с Проводом, значит он свободен от догмы. Но самое главное — ему нечего терять. В надежде добыть новую голову, он согласится на что угодно. По-видимому, когда он написал "нет никаких предателей", он имел в виду, что их нет в окрестностях...

Выбрав удачную минуту, Элабинт предложил Моменту уйти в экспедицию к Башне, бросив общину, найти там предателей и принести назад головы. Момент согласился сразу же, без дополнительных вопросов. Он выпросил у Провода разрешение пойти в утренний поход за одеждой вместе с Элабинтом, подменив Скотча. Элабинт спросил, как он убедил Провода, и тот ответил: "Я написал, что хочу перед смертью посмотреть еще немного на мир вокруг". Оставшуюся часть цикла Элабинт пребывал в радости и волнении, которые даже заглушали отчасти тревогу, неотделимую от фазы распада.

Когда в начале следующего цикла они с Моментом вышли за одеждой, он не мог поверить, что все состоится. Когда же Момент, не сбавляя темпа, прошел мимо магазина одежды, Элабинт понял: всё. И возликовал, не думая о том, что весь день придется мерзнуть. И, по-видимому, все следующие дни. Это было не важно. Главное — рубеж привычного мира был преодолен. От радости Элабинт побежал вприпрыжку, догнал Момента и хлопнул его по плечу. Тот дернулся, отскочил, резко обернулся, занеся руку. Элабинт замер в недоумении. Чтобы показать, что он просто шутил, он покачал головой из стороны в сторону. Момент встряхнулся, оглянулся назад, вдоль улицы, показал Элабинту идти вперед. Сам, придерживая рукой голову, полубоком шел теперь только позади. Несколько раз он нагонял Элабинта и подталкивал его в спину, чтобы тот шел быстрее, но ни разу не обогнал. Элабинту, в силу какой-то причуды, казалось, что не следует сворачивать с большой улицы, что по ней они быстрее уйдут. Но когда Момент догнал его, остановил и показал рукой влево, во дворы, Элабинт вдруг понял: вещисты на велосипедах. Они догонят мигом! Возможно, они уже за углом, и вот-вот увидят их, и тогда — конец! Придется вернуться, и новый шанс отправиться в путешествие не представится. Тогда, на подъеме цикла, спутник которого — великолепное расположение духа, исход не представлялся Элабинту ничем более страшным, чем угрюмое возвращение в убежище и продолжение рутинной работы.

Они шли через дворы, пересекли несколько узких улочек, один незнакомый широкий проспект, снова дворы, дворы. Темные бугры вдоль дорожек постепенно наливались цветами, прорезались красивыми линиями — в них наклевывались автомобили. Серые бугры светлели, на их поверхности проступала тонкая текстура снежного наста.

Они вышли к парку. Из мутных паутин, слоями висящих в воздухе вокруг древесных стволов, уже формировались ветви. Элабинт замер, сраженный великолепием. Момент грубо толкнул его в спину. Элабинт отступил в сторону и сделал жест рукой, пропуская его вперед. Тот отрицательно покачал головой и показал вперед. Элабинт пожал плечами и пошел. Снег стал уже таким белым, что был светлее неба. В глубине парка дорога стала огибать холм, и за холмом открылся вид на просторную поляну, скованную монолитом ледяного глянца поверх снега. Из светлеющей мути неба, из середины светлого колодца, выглянул вдруг краешек обжигающего желтого огня, и сияние выплеснулось с небес, залило земной мир, и тот, белый, твердый, настоящий, вспыхнул миллиардом искр. Элабинт любовался, забыв про товарища. Наконец на краю сознания мелькнула мысль: почему Момент не торопит его?! Он уже стал оборачиваться, увидел краем глаза темную фигуру Момента поразительно близко от себя, даже успел удивиться, когда почувствовал две грубые руки на своей голове. Голову потянуло вверх. Омерзительное чувство захлестнуло Элабинта: голова, ощущавшаяся всегда как монолит, вдруг оказалась составной, и внешняя поверхность сдвинулась относительно внутренней. Совсем немного сдвинулась, но вызвала тошноту, ужас. Судорожно, ничего не видя, забыв, где он, Элабинт взмахнул руками, ища за что зацепиться, и одна рука ощутила что-то упругое. Пальцы сами намертво сжались, и рука сама согнулась в локте. Один миг легкого сопротивления, и мягкий материал последовал за рукой. И в тот же миг давление по бокам головы Элабинта исчезло. Постепенно зрение стало возвращаться, точнее — осознание того, что он видит предметы перед собой. В руке его висел широкий лист толщиной с ладонь, с прорезями в поверхности. Лист из пористого желто-бурого материала — такого, из какого состояла голова Момента. Элабинт тупо огляделся по сторонам, ища Момента. Он не сразу понял, что произошло.

Мир с каждой секундой наливался красками, душа — ликованием. Солнце взрезало вечный небесный морок, даже растопило немного вокруг себя, обнажив бездонную лазурь. Как он мог так долго сидеть в темном подвале! С блаженной грустью Элабинт подумал: "Как жаль, что Момент не увидел это хоть раз! Нескольких минут ему не хватило!". И тут же Элабинт ободрил себя: "Ничего. Я вернусь к товарищам, мы повесим остатки его головы на видное место, и постоянно будем вспоминать его". Заполошно впрыгнула откуда-то мысль: "Приближается пик! Нужно занимать себя работой, чтобы не поддаться соблазну и не стать предателем!" Он вытянул перед собой руку, так, чтобы она загородила солнце, и стал быстро сжимать и разжимать пальцы. Резкий контраст между светящейся каймой кисти и тенью ладони приковал его внимание, он перестал двигать пальцами, и глядел неподвижно. Мысли ушли полностью, открылась душа, и благодать неторопливым, неостановимым потоком полилась внутрь, и каждое мгновение казалось, она переполнит его, и каждый миг душа раздвигалась, готовая вместить еще. Время исчезло. Кристальный мир, вечный мир вокруг...

Вдруг катастрофа. Все разрушено — время вернулось. И вместе с ним что-то нехорошее, тревожно подергивающееся на самом дне души. Он всегда работал, со всеми вместе, а перед самым пиком и сразу после него — с тройным усердием, и переход от безмятежности к тревоге приглушался. Теперь это был острый надлом. Мир еще такой же красивый, солнце такое же яркое, и снег совершенно белый, но нет больше спокойствия. Что-то из глубины прогрызает путь наверх, в мысли. И оно прогрызло. Разом обрушился поток страшных вопросов. Как он найдет дорогу назад, в убежище? Как он объяснит им все? Почему они не принесли одежду, почему он вернулся один с головой Момента в руках? Они решат, что он предатель, и убьют его тут же! А если не убьют, то разве сможет он жить по-прежнему, зная, какая красота ждет его за стенами! Но самое жуткое — почему Момент упорно держался позади? Почему согласился идти? Он понимал ответ, но не решался четко подумать его.