Поролон и глина
Шрифт:
Он закопал голову Момента в снег и бросился бежать.
8.
Элабинт шел с баллончиком краски вдоль дома и выводил на стене ядовито-зеленые буквы"Нет никаких предателей". Дома на противоположной стороне улицы уже пестрили точно такими же надписями, в разных цветах. Кое-где брошенные баллончики выкатились на проезжую часть. Они были видны издалека — яркие, почти пылающие на тусклых еще поверхностях.
Сколько-то циклов назад Элабинт наткнулся ближе к пику на магазин красок и решил пожить там несколько дней. Занимался на подъеме цикла тем, что выливал на пол содержимое банок и смотрел, как разноцветные лужи соединяются, и на границах образуются причудливые узоры.
Потом стал разукрашивать стены в окрестностях магазина. Быстро понял, что распылять гораздо интереснее, чем мазать кисточкой. Потом понял, что баллончики лучше краскопульта, хотя дают не такую мощную струю, потому что в баллончиках можно найти самые яркие цвета, а в таких цветах больше противостояния ненавистной глине. Поначалу он покрывал стены просто бесформенными пятнами и полосами, потом стал изображать то, что ему было знакомо больше всего — силуэты людей. Потом писал буквы, боясь забыть их... потерять способность общаться, а потом встретить людей... впрочем, нет, людей он не надеялся больше встретить, но потеря способности все равно пугала. Сначала писал по алфавиту, потом пытался воспроизводить тексты об устройстве мира и знаниях книжников, но каждая строка вызывала рой мыслей, которые неизменно подводили к выводу, что догмы гончаров — глупые верования. И конечно, все эти мысли возникли впервые именно в его голове, после того, как он ушел от гончаров! Провод никогда не писал ничего подобного. Он вообще ничего не писал, кроме зазубренных текстов, не мог ничего больше писать, как механическая кукла. Он даже не нашелся, что ответить на слова Момента: "Нет никаких предателей". Нет никаких предателей. Нет никаких предателей.
Элабинт писал это снова и снова, заклинание наполняло душу восторгом отчаяния и, таким образом, давало невиданную силу! Пока ты считаешь, что предатели есть, существование гончаров кажется необходимым и неизбежным. Система из двух противоположностей: плохих людей, которые повсюду вокруг, и хороших людей, которые в центре мира, и на которых одних держится небосвод — такая система стабильна, она как бы вросла корнями в саму плоть мира. Но стоит понять, что предателей нет, как гончары становятся чем-то случайным. Какой в них смысле, если им некому противостоять? Но раз гончары, будучи случайностью, единственные люди во всем мира, ведь предателей нет, значит миру было бы вполне нормально вообще без людей. Значит люди, и он, Элабинт, в частности, абсолютно ни для чего не нужны, а это означает полную свободу [для людей, потому что безответственность]!
Он хотел бы возвестить на весь мир, весь мертвый безлюдный мир вокруг, что предателей нет! Но как быть источником сообщения сразу для всего? Понимая с горечью, что это невозможно, он ограничивался тем, что исписывал на фазе лепки все стены. Ближе к пику, когда внутренние ходы домов становились проходимыми, забирался на крышу, выпрастывал руки и прыгал на месте, задирая голову. Иногда швырял с крыши осколки бетона или баллончики с краской, если брал их с собой. У него было глубинное, невыразимое словами чувство, что эти действия — прыганье и швырянье — имеют сходство с неким, несуществующим, конечно, способом разносить сообщение из одного источника во все стороны, так чтобы оно достигало повсюду, проходя даже сквозь препятствия для взора. Пытаясь имитировать неведомое желанное, он только раздразнивал себе душу, так что становилось не по себе, даже неприятно, даже тошно. Однако ничего с собой поделать он не мог, и перед каждым пиком остервенело скакал и кидался предметами.
Когда изменения в мире ускорялись предельно, возвещая приближение пика, Элабинт поворачивался в сторону громадной башни, подходил к самому краю крыши и замирал в ожидании моря благодати, отпечатывая в себе красоту мира. И если был счастливый цикл, то во время пика небесная паутина рвалась аж в двух местах, обнажая и солнце, и башню до самой ее тончайшей вершины. Солнце воспламеняло стекла на утолщении башни, и безвременье пика отливалось недвижимым пожаром.
Не с первого дня здесь он стал забираться на крышу. Поначалу он встречал пик посреди улицы, а когда нарастал распад, уходил в магазин красок, разливал лужу лимонно-желтой краски и медитировал над ней, сохраняя абсолютность цвета столько, сколько хватало сил сопротивляться распаду.
Но с первого же дня, когда он выбрался на крышу, он вынужден был изменить привычке прятаться от распада в нору, волочившейся еще от жизни с другими гончарами (себя он считал гончаром, не предателем). Изменив ей один раз, он больше никогда к ней не возвращался.
Когда пик миновал, Элабинт сел на край крыши и любовался городом, пока тот не оплавился до уродства. Далеко расположенные предметы коверкались распадом как будто не так быстро, чем лежащие рядом. Когда здания начали подтаивать, линии крыш поплыли волнами, окна стали отекать, он перевел взгляд на башню — уже скрытую частично вязкой небесной мутью и темную в голоде по солнечным лучам, но все еще стройную, гордую. Он поставил руки по бокам от глаз так, чтобы не видеть ничего, кроме башни. Самообман немного заглушил тревогу в сердце. В какие-то моменты, ему казалось, он перетекал из созерцания в транс лепки — приближался к башне, видел ее со всех сторон и слегка подлатывал ее, самую малость, потому что башня была так велика, что сил на ее поддержание не хватило бы у всех гончаров, собранных вместе. Лишь когда утолщение башни набрякло и стало медленно сползать вниз, когда трупная вонь и холод распада стали невыносимы, — лишь тогда Элабинт решил вернуться в магазин красок. Но дом оплавился настолько, что внутренние ходы в нем слиплись. Элабинт пожалел, что швырнул вниз все баллончики. Он отчаянно перебирал варианты, чем занять себя. Мысль о том, что можно просто уснуть, была для него еще невозможной. Но другая мысль, ее предтеча, вдруг ясно высветилась в его голове! Чем хорошо высокое место? Тем, что глядя с него вверх, можно не видеть никаких других предметов!
Он нашел ровную площадку на крыше, лег навзничь и уставился в небо. Оно было монотонно серым, совершенно ровным и одинаковой густоты в каждой точке. Глядя на него, не почувствуешь всей силы проклятого распада. Если лечь на улице, в поле обзора попадется, по крайней мере, оплавок дома, и этого будет достаточно, чтобы все испортить. Но если дома находятся под тобой, проблем нет! Лишь тон серого, все более темный, будет свидетельством, но он сменяется так постепенно, что можно как бы не замечать его. Остаются лишь вонь, холод и пронизывающий ветер, дующий сразу со всех сторон и даже, кажется, снаружи и изнутри. Но три компонента — это все-таки не четыре.
Глядя в небо, Элабинт переходил время от времени в состояние лепки, но это было странное состояние лепки. Он будто бы лепил само небо, но будто бы и не лепил ничего. Кажется, что серая дымка становится светлее под действием лепки, потом кажется, что она всегда такой была, потом снова кажется, что она светлеет, потом опять вдруг видится не пятачок дымки, а все небо, слегка потемневшее, потом снова лишь маленький кусочек дымки со всех сторон, и воля лепит его, но не форму придает ему, а только цвет, и это повторяется снова и снова и снова. Постепенно Элабинт провалился в незнакомое ему ранее состояние. В какой-то момент дымка рассеялась, и он увидел уродливое и грязное, неподвижно лежащее на крыше тело, с пористой песочного цвета головой, обмотанной почерневшим эластичным бинтом. Недоумение о том, кто это, оказалось заглушено другим недоумением: где лежит это тело, перед ним, над ним или под ним? Тело было как у гончаров, только страшно скошенное и вытянутое. Вначале он подумал, что это его особенность, потом заметил предметы на крыше, которые, как он помнил, были почти круглыми каплями, виделись теперь эллиптическими. Одновременно с поверхностью крыши и телом он видел оплавленные дома города — со всех сторон от себя, и все будто вытянутые, более тонкие и высокие и наклоненные в его сторону. Но это не все, ведь одновременно с домами он видел еще все небо сразу, чудовищно огромное, круглое, смыкающееся с крышами домов, так что получался купол, опирающийся на город. Элабинт стал понимать, что видит сразу на триста шестьдесят градусов во всех плоскостях. Пытался придумать, как такое возможно, ведь глаза не могут видеть сквозь виски и затылок. Тогда он обнаружил, что у него нет тела: ему нечем шевелить, он был точкой в пространстве, способной наблюдать. И он понял, что перед ним лежит его собственное тело.
Так он висел, избавленный почти от всей тяжелой тревоги, от вони и холода и наблюдал, как крыша здания под ним прогибается внутрь. Ему было немного страшно за тело, но больше было отчужденного любопытства. Он не ассоциировал себя с телом. Небо все быстрее чернело, дома города прижимались к земле, сливались, обращались в черные холмы. Башня стекла вниз, только толстый волнистый столб слегка возвышался над холмами вокруг. Дом под ним поглотил тело, залил его черным битумом. Чувство тревоги, такое привычное, не росло с нарастанием распада. Оно проходило, как отогревается замерзшая рука. На его место пришла скука. Все вокруг стало черно и однообразно, отличить землю от неба становилось все сложнее. Привычных мыслей думать не получалось, потому что графические символы были ему недоступны. Не то что недоступны, даже, а настолько неинтересны, что как будто недоступны. Постепенно скука перешла в ничто, он забылся.
Элабинт проснулся. Над ним было свинцовое небо, он уперся руками в еще мягкий, еще ноздреватый материал. Он огляделся. Крыша еще шла волнами в половину человеческого роста, но была уже довольно ровная. Столб башни доходил уже, наверное, до половины ее максимальной высоты. Он смутно помнил, что с ним что-то было вчера странное в конце цикла, будто он бодрствовал дольше обычного и чувствовал себя лучше. Ближе к пику цикла в его памяти зашевелились смутные видения, в которых он видел страшно перекошенный, невозможный мир, в центре которого находилось его собственное, искаженное до неузнаваемости тело.
Чувствовал он себя очень бодрым, а когда лепил баллончики с краской, показалось, что слепил их быстрее обычного и более яркими. После пика он смотрел на город лишь столько, сколько самые парапет крыши его дома сохранялся неизменным на вид. Уловив первый же признак распада, Элабинт ушел на ровную площадку в глубине крыши и лег на спину. Небо вскоре начало качаться: оно то приближалось, то взмывало ввысь, иногда почти сливалось с ним и светлело слегка, потом снова темнело и отдалялось. Беспокойство распада, начинавшее шевелиться в душе, вскоре притупилось. Поток мыслей почти замер. Кажется, он забылся, и вдруг очнулся, увидел мир скошенных параллелепипедов вокруг, в середине которого находилось тонкое длинное тело с грязным песочного цвета столбом над плечами. И он вспомнил, что с ним было в конце прошлого цикла, мысли и впечатления, темнеющий мир и постепенно нарастающую вялость скуки. Он подумал, не знаками буква, складывающимися слова, а как-то иначе, не визуально, подумал: вот оно какое, беспамятство предателей, вот чего избегали гончары, теперь я знаю, что предатели есть, по крайней мере один есть, я, и теперь я знаю, чем в действительности предатель отличается от гончара, он видит намного больше.