Чтение онлайн

На него были уставлены две пары черных глаз. Они, как и цилиндрические пористые головы, были снова совершенно реальны. Но как же уродливы они были, эти наспех скроенные куклы в несоразмерной одежде, из щелей которой, как омертвелые внутренности, торчали грязные лохмотья. Глядя на них, Элабинт чувствовал недоумение: как они вообще могут существовать, эти мерзкие страшилища? Он захотел оттолкнуть их подальше от себя или схватить и разорвать на части. Это казалось легким делом: они были такие непрочные, сшитые гнилыми нитками! Он поднял руки с намеренеием разорвать, как лист бумаги, сначала одного, потом другого, но увидел рукава шубы и вспомнил вдруг, с удивлением, с гадливостью, с отчаянием, что он такой же, как они.

Руки его опустились. Он не лучше их, он не достоин созерцать красоту... Он не знает, как появился в этом мире, зачем живет, и что будет с ним, когда он исчезнет. Ведь написано, что все люди конечны! Он же не придал этому значения, когда прочитал, упоенный обманчивым чувством гармонии, которого теперь не стало. Не придал значения, как будто смерть распространяется на всех, кроме него.

Вдруг он по-настоящему осознал, что однажды исчезнет, осознал на неуловимый миг и потом снова не понимал этой простой истины в полной мере. Но ужас от прикосновения к холодному слепому чудовищу остался. Память об этом чувстве не отпустит его теперь до самого конца.

Нет ничего хуже одиночества, решил он. Быть уродливым, слабым, ничего не понимающим, трясущимся от холода и страха и вдобавок одиноким — невыносимо. Если будут рядом другие такие же, то все остальное вынести можно. Возникла в воображении картина, как он один просыпается на морозе, посреди безобразной черной улицы под серым небом, и никого нет рядом, никто не даст теплую одежду, никто не поведет в убежище, никто не объяснит, где он, и как здесь надо жить. А ведь так могло быть! Его всего передернуло при этой мысли.

Элабинт закивал головой, указал одной рукой на столик с тетрадью, другой стал показывать на свои глаза. И кивал, не переставая. Он пошел к столу, они расступились, давая дорогу. Он встал на свое место рядом со стулом. Поглядел на них через плечо. Они тоже подошли к столу. Провод сел, Шнурки встал по левую руку от него.

Они продолжили читать, и когда кто-то добирался до конца страницы, то клал руку на плечо Провода.

"Когда начинается цикл, мы быстро лепим пачку бумаги и фломастер и рисуем себе по набору цифр и по 19 (написано "18", но зачеркнуто) главных слов. Двое идут за теплыми вещами для всех, когда циклы холодные, а когда циклы теплые, сразу же идут выискивать новых людей и писать слова и стрелки на стенах.

Старший и еще один остаются и лепят бумагу, фломастеры, ручки и сумки. Потом самый старший садится писать об устройстве мира, а оставшийся с ним нарезает на всякий случай карточки с буквами, потом же садится писать самые нужные слова на листах бумаги. Теперь есть у нас еще пятый, его направим на все работы по очереди, чтобы все умел делать.

Как будет написана половина слов на листах, тогда надо посмотреть на глину у входа, служащую нам часами. Если выступ уже торчит в верхней части, которая потом станет головой, и если он уже довольно остр на конце, то пора отпирать дверь: должны вернуться двое с теплыми вещами.

Двое пришедших и открывший им дверь доделывают слова вместе и закладывают по большой пачке слов в сумку каждого и еще в одну, запасную. Запасная сумка нужна, чтобы можно было отдать незнакомцу, если тот не захочет идти с ними. Так можно будет приобщить к Слову даже упрямого незнакомца. Двое уходят с запасной сумкой и еще с мелками и красками, вылепленными третьим заранее. Они идут рыскать по всяким переулкам, высматривать, нет ли нового человека, и писать на углах домов мелом и красками разные истины, об устройстве мира и о том, чем гончары лучше предателей. И рисовать стрелки по направлению своего пути, так что идущий по стрелкам, пусть и сложным путем, но обязательно выйдет к нашему убежищу.

Один же, который остался, доделывает еще девять сумок, и когда у куска глины рядом с дверью разделятся ноги, должны приехать вещисты и забрать сумки, для себя, для книжников и для лепщиков и одну запасную, чтобы отдать незнакомцу. Больше одной запасной сумки им брать несподручно, ведь нужно еще везти на обратном пути много новых вещей, чтобы показать книжникам. Когда вещисты заберут сумки и уедут, должно быть дописано все главное об устройстве мира, и наполнявший сумки словами встает рядом с самым старшим и читает и смотрит, нет ли ошибок. На следующий день он идет за теплыми вещами и пишет слова на стенах, а рисовать слова на листах бумаги и читать об устройстве мира остается другой, а на третий день — третий. Теперь появился новый, и читать написанное об устройстве мира будут, кроме старшего, двое. Пик цикла наступает во время чтения, а когда все оказывается дочитано, уже начинается распад, но по фигурке у двери этого еще незаметно.

Вскоре, когда на фигурке появятся мельчайшие признаки распада, возвращаются двое и вместе с ними один книжник. Двое — поскольку нет смысла рисовать на стенах, когда начался распад. А книжник — показать самое важное из того, что книжники прочитали за этот день. Пришедшие садятся читать то, что другие уже прочитали, — написанное об устройстве мира. И тоже смотрят, нет ли ошибок.

Старший, тем временем, садится и пишет то, что помнит из писаного за книжниками в прошлые циклы. Тот же, который наполнял сумки словами, открывает заложенные страницы книги, принесенной книжником, и переписывает в тетрадь подчеркнутые места. Теперь есть у нас еще пятый, будет тоже выписывать из книги, чтобы учился хорошо писать. Все нужное должно быть выписано из книги к тому времени, когда руки у человечка возле двери уже прилипнут к телу, но вот ноги еще не слипнутся.

Дольше задерживаться с письмом нельзя, потому что вскоре ни ручка, ни карандаш, не будут уже оставлять на бумаге следа, но будут липнуть к ней и растягивать страницы, и надо будет постоянно долепливать и карандаш и бумагу, чтобы написать еще несколько строк.

Теперь, когда все нужное уже написано, все напрягают ум и до предела формы долепливают тетради с записями, карандаши и листы со словами в сумках, чтобы еще какое-то время можно было ими пользоваться. После этого книжник, вместе со всеми, прочитывает о писаном за книжниками в прошлые циклы, и если что не так, показывает всем это место и пишет на пустой странице, как надо; все смотрят и запоминают. Впрочем, уже очень много циклов, сколько — никто не помнит, в писанном за книжниками не было ни одной ошибки.

После провекри писанного за книжниками, все читают выписанное из принесенной книги, а вместе с ними читает и книжник, чтобы больше запомнить за этот цикл, и тот, который выписывал, потому что все равно не мог одновременно и выписывать, и осмыслять. Все вместе, они пытаются найти самое важное в том, что выписано из книги. Стараются запомнить самое важное, и если оно оказывается действительно важным, то в следующий цикл несколько слов прибавится к писанному за книжниками. Впрочем, уже очень много циклов, сколько — никто не помнит, ничего нового не прибавляется, потому что трудно отыскать такое, что в немногих словах добавляло бы много знания. А многих слов мы позволить себе не можем, потому что каждый раз мы сильно ограничены во времени.

К концу всех занятий с чтением листы уже серые и тягучие, но буквы еще различимы, и страницы одна с другой еще не слипаются. Если же происходит задержка, потому, например, что много нового книжник принес, то один из нас, тот который в этот день наполнял сумки словами, напрягает ум и постоянно долепливает нужную тетрадь, пока остальные дочитывают.

Когда все это закончено, никто не должен поддаваться соблазну лечь и погрузиться в беспамятство! Беспамятство есть зло, в беспамятстве человек лежит неподвижно, и ничего не видит и не знает. Только подлые предатели, порождения глины, погружаются в беспамятство сразу после пика цикла, убегая от горя, которое несет фаза распада. И никто не должен поддаваться зимой соблазну тепла и тратить силы на долепливание шуб и валенок. Пусть они обращаются в черную коросту, пусть они стекают с тела вонючей жижей, пусть тело трясется от холода! Ведь, во-первых, распад приносит иной холод, от которого не спрятаться, а во-вторых даже обычный зимний холод просто неприятен, и шубы нужны, чтобы легче было сосредоточиться на деле; холод не может ни убить, ни сократить жизнь: он не крошит голову и не рвет крепления, он всего-навсего заставляет тело трястись, а трястись оно может сколько угодно, это только в том мире с неправильными людьми телу требуется топливо! И пусть никто не боится задохнуться, ведь на самом деле нам не нужно дышать, и были такие, кто не дышал! И пусть никто не боится, когда потолок прогибается, и стены вдавливаются. Предметы могут убивать, раскрошив голову, на верхней фазе цикла, только тогда они твердые, реальные. В нижней фазе цикла они текучие, иллюзорные и безвредные. Каждую ночь, когда мы замираем в беспамятстве, нас замуровывает в глыбе здания, каждую ночь глина плотно облепляет наши тела, мы не чувствуем этого, потому что в беспамятстве не можем чувствовать ничего, кроме черноты, но мы знаем, что это так. И мы не боимся, ибо глина не может повредить нам, потому что мы слеплены не из глины и не живем по ее законам!