Чтение онлайн

Снова провел пальцами по пачке и достал лист: "СЛОЖНЫЙ", убрал его и достал другой: "БЕСПОЛЕЗНО". Он начал застегивать сумку, но остановился, увидев что-то за плечом Элабинта. Элабинт обернулся.

К их убежищу приближались три человека верхом на — велосипедах! — вспомнил слово Элабинт. На людях не было новых шуб, а только разной степени изношенности куртки и ботинки, у одного высокие дутые, у двух других низкие с торчащим по кромке голени мехом. На руках — перчатки, затертые, растрескавшиеся, даже расходящиеся по швам.

Они прислонили велосипеды к автомобилю, подняли правые руки, встав перед Шнурки. Их руки дрожали. Шнурки ответил им, сделав такой же точно жест. Они повернулись к Элабинту. Шнурки помахал рукой, чтобы привлечь их внимание, и показал: "НОВЫЙ", потом "ЭЛАБИНТ", потом три листа: "ОКОЛО", "МАГАЗИН", "ТЕПЛОЕ", потом: "СКОТЧ", "ВИДЕТЬ", "ДАЛЕКО", потом: "ЛЕЖАТЬ" и "1". Трое покивали, повернулись к Элабинту и подняли правые руки. Элабинт поднял правую руку, и они снова повернулись к Шнурки, тот показал: "ВЫ" "ОПОЗДАТЬ" "ПОЧЕМУ". Один из них сделал манящий жест пальцем. Шнурки покивал, зашел в убежище и вынес девять сумок. Приехавшие взяли по три и повесили их через плечо: ремни двух через левое, одной — через правое. Тот, который делал жест пальцем, открыл главное отделение сумки на левом боку, прогулялся пальцами по пачке листов и показал: "ВЕЛОСИПЕД" "МЕНЯТЬ" "МЕСТО", а стоявший рядом продолжил ряд: "ВНУТРИ" "МАГАЗИН". Шнурки покивал. Пока они укладывали листы на место, третий показал: "НОВЫЙ" "ВЕЩЬ", и первый, успевший уже убрать листы, дополнил его: "СМОТРЕТЬ" "?". Шнурки снова покивал. Второй поковырял пальцем сиденье велосипеда, отделил от него что-то и протянул на раскрытой ладони... вещь восхитительно тонкой лепки: изогнутая проволочка длиной с ноготь, толщиной как линии букв в тетради Провода. И — просто невозможно — мельчайшая бородка вблизи кончика, выступающая острием в обратную сторону. Шнурки показал: "ЗАЧЕМ" "?". Трое пожали плечами. Первый показал: "БЫТЬ" "МЕСТО" "ВЕЛОСИПЕД". Третий отцепил от рамы велосипеда имеющий такую же форму предмет, только длиной больше ладони, толщиной с три пальца и без заострения и бородки на конце. Протянул, так чтобы ладони с большим и миниатюрным предметами оказались рядом. Сравнение вызвало в Элабинте веселье. Шнурки стал делать небольшие наклоны головой, то влево, то вправо. Такие же быстрые короткие наклоны стали делать остальные. Наконец один из велосипедистов прекратил и за ним прекратили остальные; он показал: "ДВИГАТЬСЯ" "МАГАЗИН" "ТЕПЛОЕ". Второй, уже приделавший крючок обратно к седлу велосипеда, продолжил: "ШУБА" "МЕНЯТЬ" "МЕСТО" и третий добавил знак "?". Шнурки отрицательно помотал головой. Трое убрали листы, застегнули сумки, подняли левые руки. Шнурки поднял левую в ответ. Трое опустили руки, повернулись к Элабинту, подняли их. Элабинт поднял в ответ правую руку. Шнурки резко ударил его по руке. Элабинт понял и поднял левую. Трое сели на велосипеды и поехали по улице в ту сторону, откуда Элабинт пришел в начале... цикла, так это называется?

Он тронул Шнурки за локоть, покачал головой влево-вправо и стал копаться во внешнем кармане сумки в поисках вопросительного знака. Когда он нашел его и выставил перед собой, Шнурки уже держал ответ. "ИМЕТЬ" "НАЗВАНИЕ" "СМЕХ". Убрав бумаги, он пошел ко входу. Элабинт оглядел улицу, чтобы впитать побольше красоты, нарастающей минута от минуты. Серые горки вдоль улицы стали почти белыми, цвета автомобилей прибавили в яркости и контрасте, некоторые их поверхности стали полупрозрачными, в них отражались громады домов. Здесь и там на домах появились ровные прямоугольные окна. Монотонное небо несколько посветлело. Элабинта что-то стукнуло по шее. Он поглядел на Шнурки. Тот стоял в дверях, держа в руке камушек. Шнурки нетерпеливо замахал ему рукой, и Элабинт поспешил внутрь.

Внутри было ослепительно светло. Потолок побелел и выровнялся, многие стеллажи обрели рельеф: в серых неровностях начинали угадываться плоскости полок, стопки тетрадей, журналов, бумажных пачек. Шнурки привел Элабинта к Проводу. Тот писал с неизменной скоростью, ровными, почти печатными буквами. Ни одной задержки, ни одной помарки. Шнурки встал у него за спиной, дождался, когда тот завершит абзац и перенесет ручку через две строки, чтобы написать новый заголовок, и только тогда положил руку ему на плечо. Провод покивал, не оборачиваясь, отложил ручку, открыл тетрадь на первой странице. Шнурки показал Элабинту: "НАДО" "ЧИТАТЬ". Убрал, листы и достал другой: "ВМЕСТЕ", потом еще два: "КАЖДЫЙ" "ЦИКЛ". Потом, в две серии: "КОНЕЦ" "СТРАНИЦА" "СООБЩИТЬ", "РУКА" "ПЛЕЧО" "ПРОВОД". Убрав листы, он подошел вплотную к столу, по левую руку от Провода и наклонил голову. Элабинт встал по правую руку и опустил взгляд на тетрадь. Они начали читать с начала. Когда дошли до заголовка "ГОНЧАРЫ", дальше которого Элабинт еще не читал, ему стало страшно, что он чего-то не поймет, а времени перечитать ему не дадут. И действительно, тогда, в первый раз, он понял немного.

"Быть гончаром много лучше, чем быть предателем. Чтобы новый человек стал гончаром, надо чтобы первым его нашли гончары. Поэтому надо искать по окрестностям и быть внимательным, и всех незнакомых вести в общину. Если новый будет говорить, что его посадили в автомобиль и привезли отсюда издалека, не нужно спорить с ним, иначе он расстроится и ко всем гончарам станет относиться недоверчиво. Это видение являлось многим, и называется "родильным видением".

Вести в общину следует любого, что бы он ни говорил, ибо новые люди рождаются крайне редко, а предатель, затесавшись в общину, скоро сам убежит, не причинив никому вреда, поскольку любой предатель подл и не способен трудиться изо дня в день, и любой предатель труслив и никогда не поднимет руку на гончара.

В какую общину гончаров пойдет новый, зависит от его желания, но обычно он остается с теми, кто его нашел. Мы знаем четыре общины гончаров.

Есть наша община — писцы. Нам важно, чтобы гончары не стали подобны предателям и глине, чтобы не общались одними жестами и чтобы знали о мире и о полезных вещах по окрестностям. Как проснулись, мы идем туда, где можно слепить бумагу и карандаш. Делаем буквы и слова на каждого, и для других общин тоже, чтобы те могли между собой сообщиться и книжникам и нам вопросы задать. Самый старый пишет об устройстве мира и знаниях книжников. Он напишет, и все в общине прочитают, и в новый цикл, когда все вновь будет глиной, вспомнят, что написано было, так что снова слепят бумагу и снова напишут то же самое, и все вместе проверят, нет ли ошибок.

Есть община книжников. Они, проснувшись, идут туда, где можно слепить книги, чтобы читать их. Они читают много, приходят к нам и пишут немного. Мы запоминаем и добавляем, когда пишем про устройство мира. Книжники открыли великую вещь: Словарь. С ним книжники доказали связь между именем и креплением головы. Связь эта долго подозревалась, но уверенности не было. Книжники открыли также книгу об устройстве мира, в которой сказано: "Я снова возвращусь с этим солнцем, с этой землею, с этим орлом, с этой змеею — не к новой жизни, не к лучшей жизни, не к жизни, похожей на прежнюю: я буду вечно возвращаться к той же самой жизни, в большом и малом, чтобы снова учить о вечном возвращении всех вещей". И много другого сказано в той книге, но, в основном, непонятного. Это значит, что мир много сложнее, чем мы пока можем постичь.

Есть еще община вещистов. Они познают не по книгам, а прямо: лепят новые вещи и ищут, для чего они нужны. С книжниками они общаются, постигая вместе назначение найденных вещей, с нами общаются меньше. Приходят к нам только за буквами и словами и спросить, нет ли перемен в магазине теплых вещей, в который мы на каждом цикле ходим раньше, чем они.

Есть еще община лепщиков. Те надменные, к себе в убежище никого не пускают и много общаться не хотят, но не от безразличия, а от веры в важность человека. Думают, что, как проснулись и пока не уснут, надо все время лепить предметы. Думают, вообще не станет фазы лепки, если никто из людей не будет лепить. Мечтают мешать Большому Распаду и помогать Большой Лепке. Верят в наступление Вечного Блаженства, когда все в мире приобретет абсолютную форму навсегда. Эти иногда приходят читать, что мы пишем про устройство мира, но без особого интереса. Иногда приходят к книжникам разговаривать, но, по словам книжников, не верят их знаниям. Если в их общине появляется новый, то его приводят к нам, и мы даем ему прочитать то, что лепщики просят, чтобы давали. Вот что надо читать новым лепщикам:

"Мир состоит то из глины, то из формы. Глина и форма борются, и кто победит, зависит от человека. Будут все люди лепить — форма победит, не будут — победит глина, и человека не станет.

Другие общины гончаров лепят то здесь, то там, в разных местах, что неправильно. Лепят, а потом используют для прибавления знаний. Думают, что важно познавать, и в чем-то правы, но слишком мало лепят. Если никто, проснувшись, не будет лепить островок абсолютной формы, пока не заснет, то не будет колонн, на которые опирается Великий Лепщик, восстанавливая мир из бесформенности каждую ночь.

Гнусные предатели думают: лепи не лепи, все одно. Думают, без нас все слепится и без нас разрушится. Думают, фаза лепки всегда равна фазе распада, и пик всегда одинаков, и то что на пике — есть абсолютная форма. Во всем том неправы гнусные предатели.

Человек на то и не глина, что направлен в мир победить глину бесформенную. Своей лепкой человек ускоряет Большую Лепку, и к пику цикла еще больше становится формы в вещах, чем было в пик прошлого цикла. Наступает фаза распада, а человек продолжает лепить — силой ума удерживает форму в вещах, когда она должна уже уйти из них. Так человек замедляет распад, и на дне цикла в глине окажется чуть больше формы, чем было на дне прошлого цикла. И так упорством своим человек постепенно поднимает мир вверх, к действительно абсолютной форме, а не к той якобы абсолютной, которую мы видим на пике цикла.

Когда же однажды абсолютная форма будет достигнута, мир навсегда преобразится. Достигнув абсолютной выраженности, вещи станут способны сообщать уму человека, для чего они есть, что с ними было и что будет. Станут способны предстать перед умом человека все сразу, как бы далеко до них ни было. Запечатлеются всей своей совокупностью в каждом уме так ясно, что останутся в умах навсегда и никогда не потеряют четкости. И тогда силы распада не будут страшны, потому что где формы станет меньше, то место заполнится тут же формой из умов, наполненных абсолютными формами. Люди даже не будут замечать, что постоянно долепливают мир. Тогда-то, в мире нерушимых вещей, вещей с неизменной природой и предназначением, кончится предыстория человечества и начнется его история, начнется истинная жизнь человека, без смерти, без страданий, без жутких картин распада, которые видит он во сне. Жизнь ради самой жизни, а не ради лепки.