Чтение онлайн

Вещи распадаются вокруг, но книжник продолжает читать, ибо все писцы помогают ему, постоянно долепливая книгу и настольную лампу. И знание того, что одновременно вещисты помогают двум другим книжникам в их мастерской, облегчает писцам боль. К этому времени вещисты уже покажут все новые вещи книжникам, и книжники посмотрят про них в словаре, и вещи станут распадаться, и ничего не останется как долепливать книгу, чтобы книжники могли читать. Потом книжники и вещисты идут вместе по той большой улице, поскольку велосипеды к этому времени восстановить до пригодности уже нельзя. Вещисты уходят к себе, а книжники поворачивают к нам, и мы выходим им навстречу. Они забирают своего и идут втроем к себе, а мы идем к себе.

Когда теплая одежда только стечет с тел, выходить встречать книжников еще рано. А вот когда она совсем испарится с пола, тогда пора. В период теплых циклов, когда мы не носим теплую одежду, выходить навстречу книжникам надо, когда, несмотря на усилия писцов в их лепке, страницы остаются черными, листы слипаются и свет гаснет. Книжник видит это и толкает писцов, чтобы те очнулись от лепки.

Выходя встречать, не надо закрывать дверь, иначе к возвращению она слипнется со стеной, и придется лезть сквозь склизкую мерзость. Вернувшись, мы падаем где придется, и не пытаемся лежать в кучу, потому что все равно не согреться, ведь это уже не мороз зимнего воздуха, а всепроникающий холод распада. И лежа, каждый лепит вещи вокруг, чтобы продлить бодрствование. Так делают и книжники, и вещисты у себя в мастерских, и лепщики в своем логове. И все погружаются в беспамятство, не маясь вонью и холодом, а в блаженном, пусть и мучительном от мощи царящего распада, состоянии лепки".

Последнее время на пиках цикла по тротуарам бежали ручейки воды из прохудившихся сугробов. Сквозь вечную дымку иногда проступало даже бледное светлое пятно — это солнце силилось прорвать серый полог. Последний раз до этого оно проглядывало, когда Элабинт только-только покинул гончаров.

Очередной пик шел на спад. Чувство благодати, как обычно, сменилось тяжелым беспокойством. Элабинт шел быстро как мог. Он хотел пройти побольше до излета цикла. Позади, за правым плечом, высилась Башня. Возле нее он не нашел никаких предателей. Излазил здания вокруг, несколько циклов караулил в просторном холле, сделанном в основании башни — и ни намека на человека.

Элабинт шел и шел и старался не оглядываться на Башню. Когда сугробы стали сереть, когда в дверях машин перестали выделяться ручки, но когда окна в домах еще сохраняли прямоугольную форму, беспокойство начало сменяться страхом и отчаянием, как и всегда ближе к закату цикла. Чтобы отвлечься от тающего мира, не высматривать дальнейших признаков распада, чтобы не думать о предстоящих муках вони и неизбывного холода, Элабинт привычно принялся повторять в мыслях писанное о знаниях книжников, создавая перед мысленным взором картинки слов.

"Первое. Мир состоит из неделимых частиц. Они так малы, что их нельзя наблюдать. Между ними находятся огромные пространства пустоты. Частицы хаотично движутся, сталкиваются и разлетаются. В разное время они движутся с разной скоростью. Чем больше в них скорости, тем больше реальности в вещах. Когда частицы не движутся, тогда всё — глина.

Второе. Мир бесконечен — бесконечен по глубине. Можно остановиться на очень маленькой частице и считать ее неделимой, а можно опуститься еще глубже и обнаружить еще меньшие частицы. По-настоящему неделимые частицы существуют в такой глубине, до которой не добраться никогда. Также всегда можно найти более крупное тело. Человек — крупное тело. А город — еще крупнее. Но город — песчинка по сравнению с шарообразной планетой, на которой мы живем, и с вращением которой связана мерная поступь циклов. Есть и другие планеты, и между ними находится пустота, и просторы пустоты неизмеримо больше размеров планет. Миллиарды круглых планет образуют галактику, и когда взор охватывает всю галактику, планеты для смотрящего — неделимые частицы. Но есть и такой охват, при котором галактики — неделимые частицы. И так до бесконечности вверх.

Третье. Для тел одного размера характерны сходные ритмы — сходные продолжительности циклов. Чем предметы мельче, тем их циклы короче, и наоборот, чем больше предмет, тем дольше он живет, этому учит мудрость книг. Таким образом, циклы, с которыми вынуждены жить мы, люди, определены тем, на какой ступени бесконечной лестницы размеров мы находимся. Потому надежды лепщиков несбыточны. Они хотят, чтобы пик цикла длился столько, чтобы хватило на все поколения людей. Но для того, чтобы пик был таким длительным, нужно, чтобы сам цикл был невообразимо долог. То есть, чтобы сбылась мечта лепщиков, в момент пика, сам цикл должен растянулся на бесконечное для нас время. То есть мир вещей вокруг нас — книг, машин, домов, улиц — должен начать жить по циклам, по которым живут вещи гораздо больших размеров.

Четвертое. Жизнь человека, от появления до смерти, будучи незавершенным циклом в нашем мире, таким же незавершенным циклом представлена и в книгах о том мире. Можно было бы подумать, что у этого цикла нет нижней части, от смерти до нового появления. Но это невозможно, потому что цикл всегда должен быть полон. Значит, нижняя часть этого цикла просто невидима. И в книгах идут бесконечные споры о том, что переживает человек в этой невидимой части цикла, после его смерти и до его нового появления.

Пятое. Из четвертого видно, что тот, описанный в книгах, человек не принадлежит миру вокруг него, точно так же, как мы не принадлежим миру вокруг нас. А мы, очевидно, не принадлежим миру вокруг нас, потому что не подвержены циклам распада и лепки. Когда все вокруг распадается, мы сами не распадаемся.

Шестое. Оттого, что человек не принадлежит мирам, мы думаем, что каждый человек проходит насквозь миры и миры, и когда умирает в одном, появляется в другом. Каждый мир — лишь этап цикла, но сколько таких этапо в человеческом цикле — загадка. Возможно, цикл человека огромен, как звездный цикл, и человек, таким образом, есть вещь гигантская, в силу закона зависимости размера от длины цикла. И будучи гигантским, человек вставлен в мир маленьких вещей, что возможно только через нарушение законов мира. И эта самая волшебная, нарушающая законы мира, вставленность человека в мир, который, каким бы большим ни казался, мал ему, — это и есть причина особого положения человека в мире, причина его страданий, причина его постоянных бесплодных размышлений о том, что он такое и зачем живет.

Седьмое. Все книги посвящены не нашему миру, а другому. Иногда может показаться, что какая-то книга описывает некий третий мир, но внимательный ум заметит, что это все тот же мир в другой одежде. Главное остается неизменным: в мире, описанном книгами, нет постоянной борьбы глины и формы. Форма там победила. По крайней мере, она победила на той ступени размеров, где лежат человеческие вещи. Окажись в том мире лепщики, они приняли бы его за воплощение их мечты и ошиблись бы. В том мире форма вещей не абсолютна, она просто более или менее постоянна. Она далека от той выраженности, которая позволила бы всем вещам сразу и вечно существовать в умах всех людей, и через их умы защищать себя от распада. Вещи в том мире оставляют в умах людей отпечатки весьма тусклые, распадающиеся часто намного быстрее, чем сами вещи. Это значит, что тот мир — не мир абсолютных форм, а всего лишь мир форм стабильных.

Восьмое. Почти все книги о том мире посвящены человеку того мира и, по-видимому, им написаны. Человек тот во многом не похож на нас. У человека там иначе устроена голова. Она не цилиндрическая и губчатая, а маленькая, округлая, со множеством углублений и бугров. Там, где на нашей голове находится смертельная зона, у тех людей расположены уродливые выросты. С ними связана некая способность. Эта способность повсеместна и играет важную роль в жизни тех людей, но понять, что это за способность, мы не можем. Ниже того места, где в наших головах прорублен колодец носа, у тех людей есть провал, который они смыкают и размыкают по желанию. В этот провал они запихивают много всяких вещей, те проходят через тело и выходят, превратившись в глину. Этот провал позволяет людям передавать мысли на расстоянии, не прибегая к жестам и надписям. Мы думаем, люди в том мире обладают способностью напрямую сообщать мысли друг другу. А вот нашей самой главной способности — прозревать конечную форму вещи сквозь глину и лепить — у них нет. Зато они могут создавать в уме образы несуществующих вещей из ничего. Эти образы часто смутны, и для, чтобы они нашли выражение в чем-то материальном, нужен обычно не один ум, а множество; да и просто умов недостаточно; нужна еще работа руками. Иногда работа бывает такой долгой, что до появления вещи не доживает тот, кто впервые придумал ее.

Девятое. То, чем люди занимаются в том мире — создание предметов из ничего — занятие чрезвычайно трудное, но они не понимают этого, и им все время кажется, что работа могла бы быть сделана быстрее, а "могла бы" для них означает "должна во что бы то ни стало". Это следствие одной их душевной черты, из-за которой они всегда несчастны. Имя этой черты — недовольство. Так, они все время недовольны темпами изменений. Например, они придумывают автомобили, очень удобную вещь, и начинают производить их в огромных количествах. Но вместо того, чтобы радоваться, они недовольны, что у них нет столько, чтобы хватило каждому. Другой пример их вечного недовольства — недовольство правителями. Их правители оказывают им великую услугу: организуют их так, что пользы от их совокупной работы становится больше, и меньше продуктов труда разрушается без смысла. При этом правители делают многое такое, что запрещено всем остальным, и берут себе часть созданного общим трудом, благодаря чему имеют больше полезных вещей, чем каждый другой по отдельности, но все равно намного меньше, чем все остальные вместе взятые. Нам кажется, что так и должно быть, ведь правители берут себе лишь маленькую долю того прироста, который благодаря ним создается. Люди должны быть им благодарны, но они недовольны. Недовольны, потому что недовольны всегда.