Чтение онлайн

К этому мы стремимся. И чем больше людей будут только лепить все свое время, тем скорее будет побежден распад, тем меньше поколений проживут без смысла, в темноте и страданиях. И мы не тратим время на проповедь лепки, а влечем других на истинный путь своим молчаливым примером".

Это надо читать новым лепщикам, но все остальные гончары не думают, что такой взгляд на мир полностью правильный.

Четыре названные общины — все общины гончаров, какие мы знаем. Возможно, в других городах есть и другие общины, но какие — непонятно. Всего мы знаем 13 (единственная помарка; зачеркнуто "12") гончаров. Нас, писцов 5, книжников 3, вещистов 3, лепщиков 2".

"ПРЕДАТЕЛИ. Они устроены как гончары, но во всем хуже гончаров. Гончаров нельзя убивать; предателей убивать надо, и ради голов тоже, но главное — для того, чтобы их не стало. Предатели лепят не ради улучшения мира, а чтобы пользоваться вылепленным и получать удовольствие. Предатели не ценят величайшего дара — бодрствования, которое делает человека причиной над миром, а не наблюдателем. Они бодрствуют лишь потому, что просыпаются и не могут заснуть, пока не пройден пик цикла. Они общаются жестами, а не словами, хотя читать могут и порой то один, то другой лепит себе книгу и читает немного, но никому не сообщает, что прочитал, а другие не спрашивают. Беспорядочность, сонливость, безразличие к общению — все это оттого, что в предателях нет созидательного начала. Потому, хотя телом они и люди, по сути — все равно что глина. От пустоты своей практикуют они страшные ритуалы: вырезают себе переднюю часть головы, а походив так, вообще разрывают себе голову. От тяги убивать себя, живут предатели обычно много меньше, чем гончары. Становятся предателями те новые, которых находят предатели, а не гончары. Также предателями становятся гончары, которые боятся смерти. Бывает, у кого начнет разваливаться голова, убегает из общины и идет к предателям, потому что у предателей от привычки убивать себя всегда есть лишние головы".

Чувство благодати нарастало, переходило в эйфорию. Воздух становился приятнее с каждым вдохом. Элабинт оторвал взгляд от листа и посмотрел на стену перед собой: ярко-белая, почти гладкая; отдельные бугорки и серые пятна затягиваются на глазах. Он вернулся к чтению. Не в состоянии сдерживать радость, но боясь прыгать и размахивать руками, он стал переминаться с ноги на ногу. Провод повернул к нему голову, сделал резкий перечеркивающий знак рукой. Элабинт замер, Провод кивнул и указал на тетрадь.

"РАСПОЛОЖЕНИЕ ВАЖНЫХ МЕСТ. Мы, писцы, живем на такой улице, что если смотреть вдоль нее ближе к пику цикла, то за дальними домами видна огромная башня с утолщением в центре. Верх башни тонок и теряется в дымке неба. Если стоять лицом к башне, то наша мастерская находится на левой стороне улицы, в доме, у которого к пику цикла выделяется 17 этажей. Дверь нашего убежища, когда слеплена, сине-красная, полосатая.

Если выйти из нашей двери, пойти налево и дойти до очень широкой улицы, а там повернуть направо и идти долго, то двадцать седьмой дом по дальней стороне (считать надо около пика цикла, иначе некоторые дома могут сливаться друг с другом) будет домом вещистов. Он стоит у самой дороги, в нем три больших этажа, и у него одна дверь посередине, белая, когда вылеплена. Вещисты выбрали его, потому что там есть велосипеды; они ускоряют движение. Вещистам нужно быстро перемещаться, потому что они рыщут в поисках новых мест с невиданными вещами.

Если дойдя до очень широкой улицы, повернуть не направо, а налево, то в одиннадцатом доме по дальней стороне, на первом этаже будет мастерская книжников. В доме том девять этажей, первый этаж выступает, как огромная ступенька, стены его из стекла, а входная дверь темно-красная.

А если идти от двери нашей мастерской направо очень долго, пересечь восемь улиц, а на девятой завернуть и дойти до тупика, там будет пятиэтажный дом с коричневыми дверьми. Если зайти в последнюю и подняться на третий этаж, там будет логово лепщиков, в которое никто, кроме лепщиков, не допускается.

Если же идти направо от мастерской и повернуть влево на перекрестке с первой улицей (она шире нашей), то на пересечении ее со следующей улицей будет зеленая дверь, и за ней можно лепить теплые вещи. Есть и другие места теплых вещей, но нигде больше нет такой теплой и большой обуви, чтобы налезла на любую ногу. Бываем там мы, для себя, и вещисты, для себя и для книжников. Лепщики пренебрегают. Они говорили, что сразу лепят какой-то прибор в своем логове, дающий тепло. Также лепят одеяла, кутаются, сидят весь день и лепят все, до чего дотянутся мысленным взором.

Все мы сползлись в эти окрестности с больших пространств, благодаря вещистам, которые когда-то искали еще усерднее, были кочевыми и, если везло, добирались за один цикл от одного места, где есть велосипеды, до другого такого же. Они-то и нашли лепщиков. Потому что увидели в том тупике, что многое там слеплено уже тогда, когда везде еще только начинается цикл. Решили по незнанию, что это блаженное место, и объездили всех гончаров, живущих в разных местах, всего до двадцати гончаров, и привели их в эти места. Потом оказалось, что там живут лепщики, но гончарам уже не хотелось покидать друг друга. Кто-то присоединился к лепщикам, и тогда лепщиков стало больше всего за историю — пять человек; другие же обосновались так близко друг к другу, как могли, учитывая их род занятий. Писцы и книжники когда-то жили в одной мастерской, там, где сейчас живут книжники. Но потом в той мастерской стало нельзя лепить бумагу и карандаши и ручки, а только книги и еще какие-то квадратные коробки с блестящими дисками. Тогда писцы стали искать и нашли это место. Здесь много всего, на чем можно писать, и есть даже немного книг. Правда, книжники говорят про них, что это плохие книги. Мы им верим.

И вот, поскольку мы сошлись из дальних мест, а новые люди появляются очень редко, то мы думаем, что во все стороны, сколько можно проехать за цикл на велосипеде, нет гончаров. Что до предателей, то эти трусливые собаки, поняв, что мы безжалостны, и сильны, и дружны, и соединяемся вместе для облав, ушли из этих мест. Искать же их надо, мы думаем, около той высокой башни.

КОГДА КАКИХ СОБЫТИЙ ЖДАТЬ. У входа висит на веревке ком глины, который к пику цикла становится человечком с чудной — круглой — головой и длинным острым выступом на том месте, где у нас нос. Лепить его силой ума ни в коем случае нельзя. Мы по нему определяем, когда какому событию случиться..."

Что-то изменилось в мире. Элабинт понял вдруг, что до последнего мига сам воздух был мутным, легкая дымка скрадывала очертания предметом. Теперь вязкость пространства исчезла, вещи обрели четкость, от которой резало в глазах. Тихое спокойствие наполнило душу, сменив долго нараставший восторг. Хотелось только одного — сохранять это чувство и вечно созерцать. Элабинт повернулся, чтобы идти к выходу. Смотреть на простор улицы, любоваться домами, идеально квадратными, со сверкающими окнами, — картина домов в их идеальной форме ясно встала перед мысленным взором, — любоваться небом, оно должно сиять, заливать мир светом, в котором глазу видны мельчайшие детали предметов... Он не смог сделать и двух шагов. Шнурки толкнул его в грудь двумя руками, Провод вскочил со стула. Элабинт попятился, двое наступали. В прозрачном воздухе, среди ярких оживших вещей торчали, как призраки иного мира — грязные пористые цилиндры с черными дырками посередине. Взгляд огибал их, не хотел видеть. Будто лишь две пустые шубы парили в воздухе. Великолепные, переливающиеся, такие настоящие шубы!

Его схватили и прижали к стене. Он не сопротивлялся, и его тут же отпустили. Перед глазами возникли пять листов с надписями: "ПИК ЦИКЛА" "НЕЛЬЗЯ" "СМОТРЕТЬ" "НАДО" "РАБОТАТЬ". Свободные руки гончаров были в движении: пальцы быстро, судорожно сжимались и разжимались, причем не просто, а в какой-то сложной последовательности.

Элабинт любовался очертаниями букв на листах бумаги, а смысл сообщения добирался до ума медленно. Он еще не осознал до конца значения слов, а листы бумаги сложились в пачки по три и исчезли в зевах сумок, торчащих из шуб. Впрочем, он не беспокоился о смысле, он упоенно следил за движениями предметов. Появились три листа: "ХОРОШЕЕ" "ЧУВСТВО" "ОБМАН", а когда исчезли эти три, новые листы из двух сумок сложили еще одну длинную надпись: "КОГДА" "ПИК" "НЕВОЗМОЖНО" "ЛЕПИТЬ" "ВОЗМОЖНО" "СМОТРЕТЬ", затем еще одну: "СМОТРЕТЬ" "БЕЗ" "ЛЕПИТЬ" "ДЕЛАЕТ" "ГОНЧАР" "ПРЕДАТЕЛЬ" и, наконец, последнюю: "НАДО" "ДВИГАТЬ" "ПАЛЬЦЫ" "РУКА" "ДЕЛАТЬ" "ЧТО-НИБУДЬ". Элабинт завороженно смотрел на буквы: в каждом изгибе совершенство, в каждом кусочке белого — сияние волшебства.

Вдруг что-то надломилось в мире, что-то треснуло, и картина больше не была совершенной. Где эта маленькая трещинка? Не видно ее! Но она есть. Все теперь не то, нет больше блаженства. Никаких чувств. Нет, есть одно! Шевельнулось где-то в глубине. Беспокойство. Еле заметное, но можно жить и с ним. Свободные пальцы гончаров прекратили судорожно сжиматься и разжиматься. Только теперь до Элабинта полностью дошел смысл последней надписи. Он стал создавать в уме значение других надписей, прочитывая зрительные образы из памяти. Когда душу наполняло блаженство, ум не мог проделывать эту операцию. Ум не мог мыслить!