Чтение онлайн

Вместо монархического гимна из динамика моего советского телевизора «Темп» раздалась революционная песня, написанная совсем недавно. А вместо обязательного перед началом передач портрета шаха появился знакомый всему Ирану герб национального радио и телевидения — два вставших на дыбы льва с переплетенными хвостами, но… в передних лапах они держали по цветку, а снизу шла неожиданная надпись: «Привет тебе, весна свободы!» Трогательный сюрприз, что и говорить.

Выездная съемочная группа успела показать посадку самолета компании «Эр Франс» и его приближение по рулежной дорожке к зданию аэропорта, когда изображение на экране погасло. Появился портрет шаха и зазвучал старый гимн. Растерянный диктор, глядя куда-то в пространство, пробормотал, что по техническим причинам прямая трансляция с церемонии встречи аятоллы не представляется возможной, и снятую пленку покажут в ближайшее удобное время.

От погрома телецентр спасло только то, что большинство тегеранцев находились в это время на улицах вдоль маршрута кортежа. В провинциях, как сообщали газеты, зрители выбрасывали телевизоры из окон.

Только к вечеру выяснилось, что «технические причины» — это вмешательство армейских монархистов в работу телевидения. Разозлившись на то, что портрет шаха не был показан и привычный гимн не прозвучал, группа офицеров ворвалась в студию и заставила прекратить прямую трансляцию, угрожая оружием.

И чтобы передать в Москву информацию о прилете аятоллы, потребовалось собирать сведения по крупицам из других источников. Всю церемонию в записи показали по телевидению только через несколько дней. Полностью ход событий мне удалось восстановить не сразу.

Самолет был зафрахтован канцелярией Хомейни за 130 000 долларов. Помимо антуража аятоллы, места в нем были предоставлены почти ста пятидесяти журналистам. Всего в лайнере французы разместили 189 человек — намного меньше нормы, потому что взяли на борт резерв топлива на случай, если придется возвращаться из Тегерана без дозаправки.

В салон первого класса, где сидел Хомейни, допускался только обслуживающий персонал мужского пола. В Париже остались жены и дети иранских пассажиров (опасались, что самолет могут обстрелять в воздухе). Вскоре после взлета аятолла попросил показать ему направление на Мекку, совершил намаз и уснул. Когда самолет вошел в иранское воздушное пространство, кто-то из журналистов приблизился к проснувшемуся и сидевшему у иллюминатора Хомейни и спросил:

— Что вы чувствуете, возвращаясь на родину после четырнадцати лет изгнания?

— Хич (ничего), — равнодушно бросил аятолла, и это было единственным интервью на борту самолета, совершавшего «рейс свободы», как писали иранские газеты.

Осторожный пилот кружил над Мехрабадом не меньше 25 минут, а на земле все было готово к приему. Примерно с 20 января в Иране стали стихийно возникать «комитеты по встрече», которые в конце концов были подчинены центральному штабу встречи. В штаб вошли 8 человек.

Духовенство было представлено известными богословами Мортезой Мотаххари и Мохаммадом Мофаттехом, а также прибывшим из Кума аятоллой Махаллати. За программу встречи и маршрут кортежа отвечал лидер либеральной группировки «Движение за освобождение народа Ирана» (ДЖАМА) Казем Сами, хотя главную работу за него выполнял связанный с Мехди Базарганом Хосейн Саббагиян. За безопасность внутри отведенной Хомейни резиденции ответственным был назначен Али Данеш-Монфаред, за охрану снаружи — А.А. Техранчи. Пропагандистская работа находилась в ведении Мохаммада Тавассоли и представителя гильдии торговцев и ремесленников тегеранского базара Бадамчи.

Центральному штабу предстояло в недалеком будущем превратиться в главный орган высшей власти революционного Ирана, обрасти комитетами и комиссиями, заняться не только размещением Хомейни и его сопровождения, но и другими делами: сбором и хранением оружия и боеприпасов, арестами и расстрелами монархистов, формированием правительственных структур и, разумеется, широчайшей пропагандистской работой.

Пока же штабу удалось найти место для резиденции Хомейни в помещениях религиозного общества «Рефах» и прилегавших к нему школьных зданиях. Аятолла пожелал поселиться в бедном районе старого Тегерана, а не в респектабельной северной зоне парков и особняков. Через мечети была набрана охрана для всего пути следования кортежа — 70 000 человек, взявшись за руки, должны были сдерживать натиск толпы и расчищать путь для машин. Пятьдесят человек стали личной вооруженной охраной религиозного лидера.

В «Рефах» провели дополнительные телефонные линии, установили телекс и даже наладили внутреннюю телевизионную сеть. Для перевозки Хомейни выделили мощный голубой «шевроле-блейзер».

В 9:30 самолет совершил посадку, и по трапу внутрь вошел Мортеза Мотаххари, которому центральный штаб доверил первым приветствовать Хомейни, а за ним и другие члены штаба. Хомейни спустился по трапу, опираясь на руку французского пилота, в сопровождении сына Ахмеда. Остальные сопровождающие — Садек Готбзаде, Ибрагим Язди, Абольхасан Банисадр и другие — толпились на верхней площадке трапа.

На летном поле Хомейни с сыном плотным кольцом охватили неопытные телохранители, распихивавшие друг друга в стремлении оказаться к аятолле как можно ближе. В здании аэровокзала прошел скомканный митинг. Самодеятельный хор исполнил специально написанный к этому случаю гимн, восхвалявший Хомейни как мудрого имама — единоличного руководителя мусульманской общины.

В короткой речи аятолла главное внимание уделил «иноземцам и их агентам в Иране», пообещав «укоротить им руки». Как доносил начальству находившийся в зале сотрудник САВАК: «Хомейни в своем выступлении допустил оскорбление кодового номера 66 и высших военачальников» (под номером 66 в рапортах осведомителей охранки фигурировал сам шах).

С момента выезда вереницы машин из Мехрабада вся программа пошла насмарку. Толпу сдержать не удалось, и «блейзер» с Хомейни пробивался сквозь людское море больше шести часов. Охранники забрались на крышу автомобиля, свесив ноги на окна, за которыми виднелся помахивавший рукой Хомейни, и кричали не меньше встречающих. В толчее несколько человек получили увечья.

Поравнявшись с воротами Тегеранского университета, кортеж проследовал дальше без остановки. Приготовившимся к встрече богословам пришлось без всякой торжественности прекращать тахассон и расходиться по домам. Задуманная ими церемония воссоединения с вернувшимся из долгого изгнания собратом сорвалась. Этим демонстративным поступком Хомейни противопоставил себя тем представителям шиитского духовенства, которые оставались в Иране и ради сохранения своего положения шли на компромиссы с шахским режимом.

Демарш Хомейни не прошел незамеченным. Один из виднейших шиитских богословов аятолла Хасан Табатабаи-Куми с обидой заявил: «Ему хорошо было рассуждать о борьбе против шаха, сидя под яблоней в парижском предместье. Побыл бы он на нашем месте, под колпаком САВАК, и мы поглядели бы на эту бескомпромиссность!»

Добравшись наконец до кладбища, Хомейни сразу направился к печально известному участку № 17, где хоронили погибших участников демонстраций. Усевшись в кресло на невысокой деревянной платформе, он произнес ставшую потом знаменитой «Первую речь». Записи речи быстро разошлись по стране в магнитофонных записях.

Уже в первых фразах он объявил династию Пехлеви незаконной и сказал, что отец бежавшего шаха Реза был провозглашен монархом в «созванном на штыках» учредительном собрании. Здесь он явно погрешил против исторической истины: после свержения династии Каджаров Реза Пехлеви намеревался провозгласить себя президентом, следуя примеру Ататюрка, но именно лидеры шиитского духовенства чуть ли ни на коленях упросили его в 1925 году стать шахом, поскольку боялись республиканского, не освященного исламскими традициями правления. Муллы хорошо помнили слова Ататюрка: «Ислам — это свод законов и правил развратных арабских шейхов».