Чтение онлайн

– Отец Афанасий, этот настоятель… Он… только честно, голубой?

– Есть такой грех, – сразу помрачнел монах. – И приблизил таких же.

– Так как же вы…

– Бог терпит. Вон, в европах уже и браки такие регистрируют…

– Но это же… Это же…, – не мог найти слов Максим.

– Нельзя быть таким нетерпимым. Нетерпимей Самого.

– Тогда скажи братии, что больше Он не потерпит. Сегодня же этот… этот… вертеп при храме будет уничтожен.

– Не много ли на себя берёшь? – заглянул в дикие сейчас чёрные глаза старый монах.

– Если Господь не захочет этого, он…

– Сынок, когда сбросили первую атомную бомбу, пилоты думали тоже самое.

– Я не буду никого убивать! Я же попросил – предупредите! Вам же здесь верят! И… и не надо на меня так смотреть. Я… да вопрос не в том, что я лично их ненавижу.

Даже не ненавижу… Как можно ненавидеть к примеру, прокажённого? Но когда всё это выпячивается, лезет на сцену, вылазит на площади, на стадионы! А теперь вот, и в монастырях? Бог терпит? Пусть убедятся – больше не потерпит.

– Ладно, сын мой. Но всё равно… По… помилосердней, прошу тебя.

Было видно, что монах поверил Максиму. А тот вышел за ворота и скрылся в лесу.

Несмотря на поднимающееся солнце, лес уже притих – почувствовал зиму. Кое-где выглядывали поздние грибы. Максим вздохнул. Как они с отцом ходили за рыжиками!

Да какое там "ходили" – добирались. Через речку по подвесному мосту, а потом через гору. Не горочку – настоящую гору. И только в ложбине между двумя горами, в молоденьком соснячке росли эти удивительные грибы. Ну, это зимой удивительные – из бочонка и с картошкой. А тогда, пока доберёшься… Можно было бы и здесь насолить – вон какие грузди! А вверху – вон, да вон там – мелькает хвостом озабоченная белка. Дятел стучит. Если прислушаться, то можно ещё какую – то возню услышать или почувствовать. Но куда там до весеннего или летнего леса. Или, даже, ранней осени. Тоска. Максим сел на поваленное толи бурей, толи старостью дерево. Вот. Куда теперь? К тем, кто это организовал? Э, нет! Не "к тем", а "за теми". И поспрашивать их потом наедине. Ладно. А что с этим настоятелем делать?

Пообещал! Ладно. Выйдя на опушку, он увидел чернорясную братию, собравшуюся на прилегающей к монастырю пустоши. Монахи слушали отца Афанасия, который грозился в сторону монастыря каким- то посохом. Ну что же. Такого он ещё не устраивал.

Попробуем. Макс сел у крайнего дерева, сосредоточился, и как когда-то в электрическую цепь, как в локатор, начал посылать волну в ближайшее облако. Отец рассказывал, какие силы бурлят в этих, казалось бы мягких пушистиках. Вот настроить их в резонанс. А теперь, как магнит для других. Нет, подожди… Не для облаков, для их полей. А если ещё добавить вон из той ЛЭП? Вот так. А теперь – начали! – пустил он маленький ручеёк на крышу осквернённого монастыря, прямо над апартаментами (кельей назвать – язык не поворачивается) грешного настоятеля.

Удар был страшен своей неожиданностью и мощью. Крышу сорвало мгновенно. И тут же вспыхнул огонь. А молния била ещё, ещё и ещё. Горело, плавилось и обугливалось всё. Но только здесь в гнёздышке отца Аввакума. Больше Максим никуда не пустил разбушевавшуюся стихию, хотя и сдерживать её оказалось, сложнее, чем разбудить.

С ужасом он наблюдал, как к этому облаку притягиваются всё новые и новые разряды, которые раз за разом срывались вниз. Теперь следовало быстрее уничтожить этот гигантский природный шокер. Макс вновь проник своим полем в центр облака.

Поразительное зрелище светящихся волн, вращающихся в каком-то тёмно-фиолетовом вихре, в грозном водовороте, брызжущем во все стороны короткими неоновыми молниями, захватило его своей дикой красотой. Но когда центр этого огненного бурления вновь вспыхнул и огромным копьём ударил по руинам монастырского крыла, юноша ткнул своим полем в самую горловину вращающейся воронки.

Сказать, что ответ был чудовищным – это ничего не сказать. Максим словно растворился в огненной стихии. Но, поднимаясь ввысь, видел, как останавливало своё страшное кружение его порождение слепой мести. Максим уже приготовился к встрече с тем странным, неизведанным миром Космоса, но… Видимо, там его пока не принимали. А возвращение оказалось ещё более мучительным. И в это же обгоревшее тело. И где-то совсем недалеко.

Глава 16

Такие обороты событий уже не казались ему ни удивительными, ни захватывающими.

Юноша сидел в позе мыслителя, действительно угрюмо задумавшись. Сорвался. И ещё как! Могущество в одном месте засвербело? Могущество. Чуть остановил потом. А если бы… Говорят, перед первым испытанием ядерного… тогда ещё устройства, учёные спорили, пойдёт ли реакция дальше. Вроде бы, была теория, что весь кислород может выгореть! Весь! Спорили, то есть, допускали, а всё равно рванули!

Ну, те хоть спорили. А я? Какие это силы я вообще пробудил? И зачем? Нескольких геев напугать? Вот и поделом – опять голый урод, без кола, двора и вообще без ничего. Да проще было бы дождаться тех, кому я нужен и спокойно, терпеливо всё выведать. Но всё равно я круто там обошёлся! – мелькнула таки подспудная мальчишеская мысль. Так им и надо! По другому не понимают. Гонимые! Будете хоть немного побаиваться. Хотя бы гнева небес. Ладно, которые там действительно… больные. А то ведь половина просто моральных уродов! Алкоголики, или там, сифилитики – тоже больные, но не лезут почему-то на трибуны и не выставляют свои болячки напоказ! В общем, правильно я им! – успокоил себя юноша и встал, озираясь. На этот раз его занесло недалеко от людей – изредка был слышен гул автомобилей. Максим пошёл на звуки и вскоре вышел к шоссе. Правда, остановить кого в таком виде он даже и не пробовал. Просто пошёл вдоль шоссе наудачу. Удача, конечно, не подвела – вскоре он оказался на окраине тихой, страшной своим запустением деревни. Часть хат развалилось от старости и их бревенчатые стены, остовы крыш, словно скелеты гигантских динозавров проглядывались через какие- то дикие заросли. И до слёз, словно брошенные дети, трогали стоящие по краям заброшенной дороги яблоньки с поздними красными плодами на голых осенних ветках.

Словно хотят показать ещё свою нужность… Бедные… Максим вдруг вспомнил, как купил отец живую утку. Ну, вроде как дешевле получается. Оставил в ванной до вечера. И та тоже доказала, что ещё полезна живой – снесла два яйца. Одно – нормальное, второе – в ещё мягкой не затвердевшей оболочке. И не смог отец. Ну, Максим подозревал, что не сможет он и так. А после этого… В общем, отдал Белый-старший эту несостоявшуюся жертву знакомым в соседней деревне. Слюнтяй? Не мужик? А ещё офицер? Ну, вы как себе знаете, а Максим полюбил отца ещё больше.

Нет, не тот оборот – "ещё больше". Просто… Просто в сердечке ребёнка кроме любви всё больше места занимала нежность к этому родному человеку. Отец! Если бы ты знал, как я по тебе соскучился! Если бы ты знал, как мне тебя не хватает.

Скорее бы в свой облик! Максим отогнал тоску, осмотрелся.

Это была одна из "бесперспективных" деревенек. Когда умер здесь последний старик – бог весть. Вон, погост, тоже годами неухоженный. Деревня призраков. И сама – призрак. А через какую тысчонку лет вот так же будут чернеть повсюду остовы бывшего приюта человечества. И ветер будет вот так же хлопать дверями и оконными рамами. Пластиковыми. Вечными. Страшно. А в покинутых городах будет ещё страшнее.

А в уничтоженных?

– Эй, чудище, ты что тут потерял?

Максим вздрогнул и остановился. Значит и через тысячу лет кто-то окликнет зеваку из других миров? И тот…

– Я к кому обращаюсь, а, голяк? Не, вы только полюбуйтесь, до чего допёрли! Ты как, обкурился или этот, тьфу, не выговорить. Голые которые специально бродят.

– Нет, я… я в беду попал… А с кем я…? – сиганул за полуразвалившийся забор Максим.

– Да ты кто? Ну? У меня тут карабин. Сейчас пальну!

– Я… я монах, – назвал свой последний статус Максим.

– И что? Раздели?

– Можно сказать и так… В общем, пропала ряса.

Голос собеседника раздавался из чердака казавшегося довольно крепким дома. И принадлежал, похоже, довольно крепкому, хоть и пожилому мужичку.

– Ладно, проходи во двор. Моей пока нет. Сейчас что поищем.

Забор был старым, но не дряхлым. И дом, и хозяин – тоже. Широкое лицо с чуть навыкате глазами, больная верхняя губа, широкие брови, всё ещё сохранившаяся рыжеватая шевелюра в целом вызывали какую – то добродушную симпатию.