Чтение онлайн

Осознание приходит медленно, что является первым показателем того, что что-то изменилось. Здесь нет резкого пробуждения, нет мгновенной оценки угроз и нет необходимости анализировать выходы и входы. Это просто постепенный подъем сквозь слои тепла, укутанный в кокон из простыней, которые пахнут ею.

На мгновение я закрываю глаза, оказавшись в этом пространстве между сном и бодрствованием, где все кажется возможным. Где груз последних семи лет, всей моей жизни, спадает и заменяется чем-то, что опасно похоже на покой.

Мне требуется больше времени, чем следовало бы, чтобы понять, что такого странного в этом моменте.

Я спал.

Меня не беспокоили каждые несколько часов кошмары о надвигающихся стенах. Я не мечтал умереть в одиночестве на той фабрике. И я не просыпался каждый час, чтобы проверить, что меня окружает, — привычка, въевшаяся в меня с тех пор, как мне исполнилось четырнадцать и я сбежал.

Я не могу вспомнить, когда это происходило в последний раз. Может быть, никогда. Еще ребенком я научился спать чутко и просыпаться при малейшем звуке. В тюрьме было еще хуже. Каждый шум был потенциальной угрозой.

Матрас прогибается рядом со мной, и теплое тело прижимается к моему боку. Дыхание Лили обдает мою грудь, и я не могу удержаться, чтобы не открыть глаза и не посмотреть на нее. Она прижимается ко мне, одна рука лежит на моем сердце. Ее волосы разметались по подушке, лицо расслаблено во сне, губы слегка приоткрыты.

У меня руки чешутся прикоснуться к ней, проследить изгиб ее плеча и напомнить себе, что это реально. Потому что, каким-то образом, после всего, что произошло, она все еще подходит мне так, как была создана.

Я позволяю себе изучить ее. Изгиб ее носа и веер ресниц. Она прекрасна такой — уязвимой и мягкой… и моей. По крайней мере, сейчас.

Она слегка шевелится, и моя рука двигается, прежде чем я успеваю это остановить, убирая волосы с ее лица. Синяк на ее щеке этим утром потемнел, напоминая обо всем, чем она рисковала, вставая между Дэном и мной. Рассеченная губа затянулась. При виде этого у меня до сих пор что-то сжимается в груди, когда я вижу это.

— Ты слишком громко думаешь. — Ее голос хриплый со сна, но губы кривятся в улыбке.

— Я думал, ты еще спишь.

— Ммм. — Она потягивается, ее тело скользит по моему так, что у меня перехватывает дыхание. — Спала. Но ты начал размышлять.

Я провожу пальцами по ее плечу, и она дрожит.

— Я не размышляю.

Она приподнимается на локте, и простыня сползает, обнажая больше кожи утреннему свету. Ее пальцы тянутся, чтобы провести по татуировке возле моего сердца. Ее глаза поднимаются, чтобы встретиться с моими.

— Скажи мне что-нибудь правдивое.

Эти слова — наша старая заводская игра — застают меня врасплох. На мгновение я возвращаюсь туда, шепчу правду в темноте, потому что ее было легче произносить, когда мы не могли видеть лиц друг друга.

— Я спал. — Признание тихое. — По-настоящему спал. Впервые с тех пор, как я впервые сбежал.

Ее рука замирает.

— Да?

— Да. — Я ловлю ее пальцы, прижимая их к своей коже. — Я даже не помню, чтобы мне что-то снилось.

Выражение ее лица смягчается, и она наклоняется, чтобы поцеловать меня. Когда она отстраняется, в ее глазах читаются слова, которые я не уверен, что готов услышать.

— Мне нужно вернуться в дом. — Я сажусь и разворачиваюсь так, чтобы оказаться к ней спиной. — Я не хочу отставать от работы.

Ее рука гладит меня по спине. Я жду, когда она вспомнит все причины, по которым это не сработает. Придумает о приближающемся заседании школьного совета и о том, что, если ее увидят со мной, будет только хуже. Вместо этого она двигается, прижимаясь к моей спине и обнимая меня за талию.

— Ты ищешь предлог, чтобы уйти?

— Нет. — Моя рука накрывает ее руку, лежащую у меня на груди. Я делаю глубокий вдох и решаю рискнуть. — Это я прошу тебя пойти со мной.

Долгое мгновение она неподвижна, а затем ее губы прижимаются к моему плечу. Ее рука обхватывает мой подбородок, поворачивая мою голову к себе. Я встречаюсь с ней взглядом и позволяю ей увидеть в выражении моего лица все, что ей нужно.

Ее губы изгибаются.

— Хорошо.

Простое принятие в этом единственном слове ломает меня. Я поворачиваюсь, притягивая ее к себе, и целую, прежде чем кто-либо из нас может передумать. Она тает рядом со мной, и какое-то время дом и все, что в нем есть, может подождать.

Позже, намного позже мы наконец покидаем ее квартиру. Поездка на Сидар-стрит проходит в уютной тишине. Ее рука находит мою над консолью, пальцы сплетаются вместе, как будто им здесь самое место, как будто вообще не прошло времени.

Впереди появляется дом, его крыльцо, опоясывающее дом, ловит утренний свет. Окна, которые нуждаются в замене, блестят там, где я их вымыл. Входная дверь все еще нуждается в ремонте, но ступеньки крыльца теперь прочные и больше не угрожают подломиться.

— Ты был занят.

Я пожимаю плечами, но от ее тона во мне разливается тепло. Она изучает дом, пока мы идем к нему.

— Здесь все еще нужно много работать. — Я веду ее вверх по ступенькам, отпирая дверь. — Я не думаю, что Эдвардс много с этим сделал, так что почти все нуждается в починке или замене.

Дверь распахивается, и я отступаю в сторону, пропуская ее первой. Она медленно выходит в коридор, поворачиваясь по кругу, чтобы все осмотреть.

— Вся проводка закончена. — Я прохожу мимо нее на кухню, мне нужно чем-то занять руки. — Сейчас я занимаюсь сантехникой. Главная ванная комната функциональна, и я почти разобрался с кухней. Потом есть крыша, и…

Я останавливаюсь и оборачиваюсь, понимая, что она больше не следует за мной. Я нахожу ее стоящей в дверях гостиной, прижав руку ко рту. Ее глаза обводят каждую деталь комнаты, выслеживая что-то, чего я не вижу.

Гостиная — это единственное пространство, которого я избегаю, сосредоточившись в первую очередь на всем остальном. Она большая, больше любой комнаты, в которой я когда-либо жил, со встроенными книжными полками от пола до потолка по двум стенам. У дальней стены есть камин, он ждет реставрации. Окна по обе стороны пропускают естественный свет, и хотя в комнате пусто, в ней есть что-то такое, от чего сжимается мое сердце каждый раз, когда я вхожу.