Чтение онлайн

В течение двух недель Чиано не обращал внимания на «алармистские» сообщения посла. Все стало меняться в 10-х числах августа, когда в Москву прибыли английская и французская военные миссии. Отмахиваться дальше от посланий Аттолико было уже невозможно. Чиано сопоставил сообщения посла с перспективой заключения советско-англо-французского военного союза и понял, что дело может кончиться европейским военным конфликтом, к которому Италия была совершенно не готова. От немцев, как обычно, не было никакой информации. И самое неприятное — поджимало время. Муссолини тоже запаниковал. Еще совсем недавно, в начале июля, когда конфликт вокруг Данцига казался далеким и не выглядел неизбежным, дуче с напыщенным видом объявил послу Великобритании: «Скажите Чемберлену, что если Англия готова сражаться в защиту Польши, то Италия возьмется за оружие вместе со своим союзником Германией» 25. Теперь же, когда конфликт обретал осязаемые формы, Муссолини лихорадочно думал, как ему отвертеться от выполнения союзнических обязательств. Спасительной идеей, как и во время Судетского кризиса, представлялась международная конференция, но ее напрочь отвергал Гитлер. Чтобы найти выход из сложившейся ситуации, Чиано договорился о встрече 10-12 августа с Риббентропом и фюрером в австрийских Альпах. Предполагалось, что Чиано удастся объяснить немцам, почему Италия не готова к большой войне 26.

Встреча проходила три дня. В первый день Чиано попытался объяснить Риббентропу, что ресурсов Италии хватит на то, чтобы вести большую войну в течение всего нескольких месяцев. Дальше закончатся финансы, запасы топлива, боеприпасы. Риббентропа не интересовали такие «мелочи». Он, как вспоминал переводивший на встрече Пауль Шмидт, «был совершенно невосприимчив и чем-то напоминал гончую, готовую сорваться с поводка, периодически разражался гневными тирадами в адрес Англии, Франции и Польши, и гротескно хвастался военной мощью Германии» 27. В общем, никакого взаимопонимания стороны не нашли. Настолько, что во время обеда два министра не разговаривали друг с другом 28. Та же картина повторилась и на следующий день, во время встречи Чиано с Гитлером. Итальянец начал с того, что еще раз произнес свою «пламенную речь в защиту мира». Но никакие его доводы на фюрера не подействовали. Он, как и его министр, был настроен крайне воинственно и агрессивно. В тот момент, когда обстановка накалилась и Гитлер готов был взорваться, произошло неожиданное. Как вспоминал переводчик Евгений Доллман, работавший на встрече, в комнату, где шли переговоры, зашел Вальтер Хевель, сотрудник германского МИДа, обеспечивавший связь Риббентропа с Гитлером, и что-то прошептал своему шефу. Тот тоже шепотом передал новость Гитлеру. Оба заулыбались, и гроза миновала. Чуть позже Доллман узнал, что из советского посольства в Берлине поступила информация о готовности Москвы начать прямые переговоры об урегулировании отношений с Германией 29. Это многое меняло. Теперь возможная европейская война уже не выглядела для итальянцев так страшно, и, когда переговоры продолжились на следующий день, Чиано больше не сопротивлялся. «Вы так часто оказывались правы в то время, как другие придерживались противоположной точки зрения, — примирительно сказал он Гитлеру, — что, возможно, и на этот раз вы видите ситуацию яснее, чем мы» 30.

Это, конечно, не говорит о том, что Гитлер и Риббентроп посвятили итальянцев в свои замыслы. Они к тому времени и сами еще не знали, во что выльются их планы расстроить антигитлеровскую коалицию и нормализовать отношения с СССР. Но информации из первых уст о том, что в германо-советских отношениях намечается улучшение, вполне хватило, чтобы временно успокоить итальянцев. Такая информация к тому же в значительной степени объясняла уверенность Гитлера в том, что Англия с Францией не предпримут решительных шагов в случае германской агрессии против Польши. А об этом Гитлер говорил постоянно. Что же касается подписанного через десять дней германо-советского пакта, то о нем итальянцы узнали в самый последний момент, и во многом случайно. Германский посол в Москве граф Шуленбург сообщил о готовящемся пакте своему итальянскому коллеге еще до его подписания. Итальянец тут же переслал срочную информацию в Рим, но в Палаццо Киджи, резиденции министерства иностранных дел, отнеслись к телеграмме без должного внимания. Москва не считалась в ту пору центром мировой политики. Новости, поступавшие из советской столицы, крайне редко попадали в категорию срочных. Обычно их откладывали в ту стопку, которая считалась второстепенным «долгим ящиком». Пока в министерстве разобрались, ушло время, и в результате Муссолини с Чиано узнали о случившемся едва ли не из сообщений мировых информагентств 31.

Если верить Доллману, Советский Союз дал согласие на прямые переговоры о нормализации отношений с Германией 11 августа, то есть в день прибытия английской и французской военных миссий в Москву. Но эту дату вряд ли можно считать точкой отсчета в нормализации двусторонних отношений. Понятно, что мысль об этом не могла быть спонтанным озарением. Очевидно, что Гитлер и Сталин пришли к такому решению в разное время и независимо друг от друга. Оба диктатора давно проявляли повышенный интерес к личности оппонента. Известно, например, что Сталин восхищался тем, как Гитлер одним махом расправился со штурмовиками Рёма. Со своей стороны, фюрера очень интересовало, нет ли у советского вождя семитских корней. Но все это было в личностном плане и на межгосударственных отношениях никак не сказывалось. Почти все 1930-е годы СССР и нацистская Германия оставались врагами. Вскоре после прихода Гитлера к власти отношения между двумя странами были свернуты до уровня простых формальностей. Достаточно сказать, что ни один советский полпред до августа 1939 года не получал аудиенции у Гитлера. Правда, они ее и не просили. Да что там Гитлер. Никто из полпредов не встречался и с Риббентропом. Даже свои верительные грамоты советские полпреды вручали статс-секретарям министерства иностранных дел. Такая же ситуация наблюдалась и в Москве. Когда посол Шу-ленбург, сопровождая Риббентропа, впервые попал в Кремль, он не смог скрыть своего удивления, увидев живого Сталина. Хотя, надо сказать, что Сталин не имел привычки встречаться и с послами других держав.

Желание свернуть в 1933 году двусторонние отношения до необходимого минимума оказалось у Гитлера и Сталина обоюдным. Хотя противники такого курса были и, прежде всего, на Вильгельмштрассе. Германский посол в Москве Рудольф Надольный в 1933-1934 годах забрасывал Auswartiges Amt донесениями, где писал о губительности такого курса, учитывая рост экономического и военного потенциала СССР. После того как Германия покинула Лигу Наций и конференцию по разоружению в Женеве, писал Надольный, ей совершенно необходимо обезопасить свои тылы, потому что сближение СССР с Западом приведет, в случае вооруженного конфликта, к изоляции и окружению Германии. Однако у Гитлера было свое мнение на сей счет. По воспоминаниям Рудольфа Рана, германского дипломата, хорошо знавшего Надольного, несогласие последнего с политикой фюрера привело к открытому столкновению между ними, что стоило дальнейшей карьеры послу в Москве. Весной 1934 года Надольный добился приема у Гитлера, где прямо изложил свою точку зрения. Фюрер в очередной раз заявил, что никакого компромисса с большевизмом быть не может, а единственный выход для Германии в отношениях с Западом и Советским Союзом — это укрепление своей военной мощи и опора на собственные силы. «Я не ошибаюсь, — самоуверенно заявил канцлер. — Сбылось все, что я предвидел за последние четырнадцать лет». «А я, — смело ответил посол, — занимаюсь внешней политикой уже тридцать два года. И никто не может сказать, чтобы я хоть раз ошибся за эти годы». «С меня достаточно, — заключил Гитлер. — Разговор закончен». «Ну, нет, — будто бы возразил Надольный, — он только начинается». И попробовал еще раз привести свои доводы 32. Эта аудиенция стала лебединой песней посла. Вскоре Надольный был отправлен в отставку.

В Советском Союзе такие диалоги послов со Сталиным были, конечно же, немыслимы. Да и не встречался вождь с послами. Для этого существовал министр Литвинов. А он был очевидным противником сближения с нацистской Германией. И не только в силу идеологических разногласий. Это как раз являлось легкопреодолимым препятствием. Труднее было с другим. Политика Гитлера была направлена на разрушение системы коллективной безопасности, являвшейся основой подхода советского наркома к международным отношениям. Не мог же Литвинов наступать на горло собственной песне. Да и антисемитизм Гитлера играл свою роль. В качестве своеобразного ответа фюреру можно рассматривать назначение в 1934 году друга Литвинова Я. З. Сурица советским полпредом в Берлине. Сталин, кстати, решал подобные вопросы иным способом. Когда в 1939 году Молотов предложил назначить заведующим отделением ТАСС в Берлине И. Ф. Юдина, Сталин усмехнулся: «Как могли предложить человека с такой фамилией для работы в Германии», и тут же придумал ему новую — Филиппов. Так Юдин помимо собственной воли стал Филипповым 33. И даже дослужился с новой фамилией до ранга посла. Справедливости ради надо сказать, что точка зрения Литвинова на отношения с Германией хоть и превалировала все 30-е годы, была не единственной. Сменивший Литвинова на посту министра Молотов еще в марте 1936 года в интервью французскому изданию говорил о желательности улучшения отношений с гитлеровской Германией. «Большинство советских людей, — убеждал Молотов журналиста, — считает возможным улучшение отношений между Германией и Советским Союзом. Этим руководствуется и Советское правительство». «Даже с гитлеровской Германией?» — уточнил француз. «Да, даже с гитлеровской Германией», — подтвердил Молотов 34. Однако практических результатов точка зрения, высказанная главой Советского правительства, в то время не имела.

Имеются неподтвержденные сведения о том, что первые попытки наладить двусторонние отношения были предприняты Советским Союзом и Германией чуть позже, в 1937 году. Советский разведчик-невозвращенец Вальтер Кривицкий опубликовал в 1939 году на Западе свои довольно путаные и тенденциозные записки (уже в постсоветское время они были изданы в России), где без каких-либо доказательств утверждал, что в 1937 году при посредничестве Давида Канделаки, бывшего торговым представителем СССР в Германии, и при участии Ялмара Шахта было подготовлено секретное экономическое соглашение между двумя странами, содержание которого так и осталось неизвестным 35. Никаких доказательств приводимых им сведений Кривицкий не предъявил, и его данные вызывают большие сомнения. Что было в действительности, так это попытка продлить или заменить новым старое германо-российское экономическое соглашение, срок действия которого истекал 31 декабря 1938 года. Немцы, нуждавшиеся в советском сырье, даже рассматривали возможность открытия для этого кредитной линии в 200 млн германских марок. Советскому Союзу условия договора показались невыгодными, и проект не имел продолжения 36. Попытки наладить во время обсуждения этого договора какие-то неофициальные контакты, возможно, и были. Однако, в любом случае, министерства иностранных дел обеих стран были абсолютно не в курсе таких попыток, которые не принесли к тому же никаких результатов.

Реальные поиски путей сближения с Германией начались в СССР уже после Мюнхена. В марте 1939 года, выступая на XVIII съезде ВКП(б), Сталин в самых общих выражениях дал понять, что с гитлеровской Германией можно договариваться. Его слова на съезде трудно было считать прямым и недвусмысленным приглашением к диалогу, но именно так пытался представить их впоследствии Риббентроп, который услышал в них «желание улучшить советско-германские отношения». «Я ознакомил фюрера с этой речью Сталина и настоятельно просил его дать мне полномочия для требующихся шагов, дабы установить, действительно ли за нею скрывается серьезное желание Сталина», — вспоминал Риббентроп, сидя в камере во время Нюрнбергского процесса 37. Но Гитлер с недоверием отнесся к истинным намерениям Сталина. В тот период, после успешного захвата Праги и присоединения Мемеля, перед фюрером стояла первоочередная задача вернуть в Третий рейх Данциг и получить польский коридор. Решать ее можно было двумя путями — с помощью Лондона или Москвы 38. Первый путь означал мирное решение. Его пытался нащупать посол в Англии Дирксен. Этот путь подразумевал дальнейшее развитие политики умиротворения. Надо было совместно с Англией и Францией заставить Польшу пойти на уступки Германии. Второй путь подразумевал силовой раздел Польши. Такой вариант был возможен лишь в согласии с Советским Союзом. Первый путь уже не раз был опробован и хорошо знаком Гитлеру. Он практически гарантировал успех, несмотря на все заявления и гарантии Чемберлена. Второй таил в себе много неизвестного и был рискован, но в итоге мог принести гораздо больше дивидендов. Совместить оба пути было невозможно. Гитлер, правда, попытался сделать это в конце сентября 1939 года, когда, предварительно поделив Польшу с Советским Союзом, он предложил Англии и Франции завершить войну, начатую из-за государства, которого больше не существовало. Однако из этого плана ничего не вышло. В любом случае летом 1939 года Гитлеру предстояло выбрать, каким путем двигаться дальше. Несколько месяцев он выжидал и оценивал возможные варианты.

Тем временем в начале мая из Москвы последовал новый сигнал, гораздо более ясный и понятный для Германии. Отставка Литвинова и назначение на его место Молотова, особо не скрывавшего своего стремления улучшить отношения с гитлеровской Германией, говорили о готовности Советского Союза сменить курс. Немцы отреагировали на этот сигнал очень быстро. Уже 5 мая экономический советник Auswartiges Amt Карл Шнурре пригласил к себе поверенного в делах СССР Г. А. Астахова и сообщил ему, что чешский завод «Шкода» выполнит все свои контрактные обязательства перед советской стороной. До этого, после того как «Шкода» отошла к Германии, выполнение прежних обязательств завода зависло, и было неясно, возобновятся ли они. Астахов попытался воспользоваться ситуацией и развить начальный успех. Он по собственной инициативе завел со Шнурре разговор об отставке Литвинова и попытался выяснить, как это может повлиять на развитие германо-советских связей 39. Но у Шнурре на тот момент еще не было никаких полномочий, чтобы отвечать на подобные вопросы. Да и инцидент, случившийся в январе, был еще свежим в его памяти.

Надо сказать, что в январе 1939 года была предпринята первая после прихода нацистов к власти неудачная попытка улучшить германо-советские экономические отношения. Военная экономика Германии остро нуждалась в поставках сырья и продовольствия. Марганец, нефть, древесина, зерно — эти и многие другие продукты были крайне необходимы Германии, не исключавшей, что ей придется вести длительную войну в условиях экономической блокады. Экономической подготовкой Третьего рейха к войне занималась специально созданная в 1936 году комиссия по четырехлетнему плану, руководил которой Герман Геринг. В конце 1938 года комиссия пришла к выводу, что по многим позициям покрыть имеющийся у Германии дефицит можно только с помощью поставок из СССР 40. Советский Союз, со своей стороны, также нуждался в поставках из Европы многих промышленных товаров и предоставлении для этого выгодных финансовых условий. Для развития двусторонних экономических отношений складывалась благоприятная ситуация, и вскоре после Мюнхена, в октябре 1938 года посол Шуленбург предложил вернуться к этой теме. Интересно, что представить свои соображения он собирался не Литвинову, а сразу в Совнарком Молотову 41. После всестороннего обсуждения, в январе 1939 года решено было послать в Советский Союз одного Шнур-ре, с тем чтобы, не привлекая лишнего внимания, он на месте познакомился с советскими представителями, а основные переговоры с немецкими промышленниками можно было продолжить затем в Берлине 42. То есть сам факт переговоров немцы хотели держать в секрете.

В это время Риббентроп по поручению Гитлера пытался нащупать с поляками компромиссное решение вопросов Данцига и коридора, обещая Варшаве германское содействие и поддержку в проведении антисоветской политики. Для этого в январе он отправился с визитом в Польшу. Чтобы лишний раз не злить поляков, Риббентроп решил взять Шнурре с собой. Предполагалось, что из Варшавы Шнурре последует дальше, в Москву, как будто с обычным рабочим визитом. Вначале все шло по плану, но затем информация о поездке якобы представительной германской торгово-промышленной делегации в Москву для заключения всеобъемлющего экономического соглашения с СССР просочилась в западную печать. Английские и французские газеты преподнесли все так, будто бы Шнурре едет в Москву во главе большой делегации, насчитывающей более тридцати видных представителей германского бизнеса 43. Поляки насторожились. Возможно, все и обошлось бы, если бы переговоры Риббентропа в Варшаве были более успешными. Но они полностью провалились. И Риббентроп поспешил сделать западную прессу и в какой-то степени Шнурре ответственными за провал собственной миссии в Варшаве. Это было вполне в стиле главного нацистского дипломата. «В тот момент, когда я пытаюсь достичь между Германией и Польшей договоренности, направленной против Советского Союза, — бушевал он, — западная печать своей скандальной публикацией втыкает мне нож в спину. Шнурре должен немедленно вернуться в Берлин!» 44 В самый последний момент, когда в Москве было все готово для приема германской делегации, немцам пришлось с бледным видом отменить визит 45.