Чтение онлайн

В Москве по поводу случившегося негодовал посол Шуленбург. Риббентроп банально подставил его, нисколько не думая о последствиях. «Находясь в Берлине, — жаловался Шуленбург 6 февраля статс-секретарю Вайцзеккеру, — я думал, что это советская печать опубликовала сообщение о визите германской экономической делегации. Возвратившись в Москву, я узнал, что это неправда — советская печать не опубликовала ни слова о происшествии. Не может быть поэтому никаких сомнений в том, что фантастические заявления, появившиеся во французской печати, исходят от тех “заинтересованных сторон”, которые желают усиления антагонизма в русско-германских отношениях, “подозрительно” относятся к увеличению наших закупок древесины, марганца и нефти в Советском Союзе. Мне кажется, что в случае с отменой поездки Шнурре виновниками утечки информации стали наши польские друзья. Г-н Шнурре вынужден был сказать им о своей поездке в Москву, а они передали информацию французам. Очень странным выглядит то, что мой польский коллега узнал об отмене поездки раньше меня. Как бы то ни было, но французы достигли своей цели: они вставили нам палку в колеса» 46. Отмена визита вызвала серьезное недовольство в министерстве экономики Германии и ведомстве Геринга. «Германская промышленность и организации, ответственные за снабжение Германии сырьем, особенно уполномоченный по четырехлетнему плану (Геринг. — И. Т), министры экономики и продовольствия не только заинтересованы в поддержании обмена товарами с Советским Союзом, но настаивают на расширении этого обмена всеми возможными способами, в интересах снабжения Германии необходимым сырьем. Надо полагать, эти ведомства будут категорически возражать против прекращения поставок сырья из России», — предупредил Риббентропа директор департамента экономической политики МИДа Карл Виль 47. Но министра все это не очень волновало. Ему важнее было оправдаться перед Гитлером за провал своей миссии в Варшаве. В результате экономические отношения Москвы и Берлина были фактически свернуты до августа 1939 года. Можно сказать, что весной 1939 года германо-советские отношения существовали лишь на бумаге и были близки к точке замерзания.

В середине мая в Москву вернулся посол Шуленбург, который отсутствовал в момент смены руководства НКИД. Из Берлина же, наоборот, был отозван советский полпред Мерекалов. Технолог пищевой промышленности, он явно не годился для той роли, которую был призван сыграть полпред в нормализации двусторонних отношений. Вся тяжесть дальнейших переговоров с советской стороны легла на плечи поверенного в делах Астахова. Возможно, это решило участь обоих. Мерекалов, покинув НКИД, спокойно дожил до старости, а Астахов, который слишком много знал о событиях лета 1939 года, был вскоре арестован в Москве и сгинул в советских лагерях. Вообще руководители советского посольства в Берлине в годы нацизма менялись довольно часто, и большинство назначений следует признать неудачными. Г. А. Астахов был чуть ли не единственным толковым дипломатом, возглавлявшим в качестве поверенного в делах советское посольство в Берлине в предвоенные годы. Вспоминая одного из таких полпредов, Шкварцева, Молотов впоследствии признавался: «После того как я приезжал в ноябре 1940 года в Берлин, я заменил посла в Германии. Он был не на месте. Это тоже было мое назначение. Я же назначил, но неудачно. Я только еще осваивался с делами, а всех надо было менять старых, и, конечно же, были допущены некоторые ошибки... Я в 1939-м пришел в МИД, и мне пришлось очень строго менять почти всю головку» 48.

Большой бедой советской дипломатии стала практика, когда на место толковых и образованных сотрудников, знавших иностранные языки и понимавших образ мыслей иностранцев, попадали серые, необразованные, но идеологически проверенные товарищи из различных маленковских наборов либо чекисты, видевшие кругом заговоры и одних врагов. За редким исключением новые назначенцы были просто неспособны вести содержательные переговоры и, в лучшем случае, представляли собой «пустые места». Если учесть, что в результате репрессий НКИД и так был фактически разгромлен, то ситуация складывалась просто критическая. В январе 1939 года Литвинов сообщал Сталину, что «вакантны места полпредов в девяти странах», в некоторых столицах «не имеется полпредов уже свыше года», «благодаря отсутствию полпреда в Бухаресте мы не имеем решительно никакой информации о том, что происходит в Румынии как в области внутренней, так и внешней политики», в центральном аппарате НКИД «из восьми отделов только один имеет утвержденного заведующего, а во главе остальных семи находятся врио заведующего», «пришлось приостановить курьерскую службу, так как двенадцати курьерам не разрешают выезд за границу до рассмотрения их личных дел», «почти все приезжающие в Союз в отпуск или по нашему вызову заграничные работники не получают разрешения на обратный выезд», «немалое количество работников исключено парткомом из партии в порядке бдительности» 49. Это был беспрецедентный кадровый разгром внешнеполитического ведомства. А тут еще подоспел Молотов с новыми чистками. За короткий срок предвоенного руководства НКИД «дипломат» Молотов умудрился окончательно развалить то, что с большим трудом и умением создали Чичерин и Литвинов в межвоенные годы.

У Германии ситуация с дипломатическими представителями в Москве была, конечно, несравненно лучше. Последние перед началом Второй мировой войны годы немецким посольством руководил граф Вернер фон Шуленбург. Всегда элегантно одетый, сухощавый и подтянутый человек с наголо бритой головой и смуглой кожей, что придавало ему «ориентальный облик» 50, посол Шуленбург был настоящим аристократом, знавшим историю своего рода с XII века. До того как возглавить германское посольство в Москве, Шуленбург несколько лет руководил немецкой миссией в Тегеране и был увлечен персидской историей и культурой. Он пользовался авторитетом в германских дипломатических кругах. Недаром участники неудавшегося заговора против Гитлера в июле 1944 года видели в нем в случае успеха будущего министра иностранных дел посленацистской Германии. Шуленбург никогда не был настоящим нацистом. Как и многие германские дипломаты, он одно время находился под влиянием «демонической» личности Гитлера. Ему импонировали зажигательные речи фюрера, призывавшего к борьбе с «версальским диктатом». Граф даже вступил в НСДАП. Но вскоре, поняв, куда заведет Германию политика Гитлера, Шуленбург разочаровался в нем. Он никогда не утруждал себя подготовкой выступлений для разных торжественных собраний в посольстве. За него это делали помощники, а сам граф лишь зачитывал их по бумажке со скучающим видом. Шуленбург вообще всегда оставался прагматиком в политике. Он не верил в ее различные идеологические мотивы и полагал, что государства действуют на мировой арене исключительно исходя из понимания своих национальных интересов. «Советский Союз, — сообщил он в Берлин вскоре после Майского кризиса вокруг Судет, — вмешается в конфликт только в том случае, если сам подвергнется нападению или решит, что для сил, враждебных Германии, настал благоприятный момент» 51.

Как бы то ни было, но именно эти два человека — поверенный в делах СССР Астахов и посол Германии Шуленбург — сделали в мае 1939 года первые шаги к сближению двух стран. Правда, до этого произошло еще одно, очень важное событие. С начала мая (после отставки Литвинова) резко изменился тон немецких газет по отношению к Советскому Союзу. Кто стоял за этим, неясно. Немецкая пресса была так же управляема центральной властью, как и советская, и сама по себе, без команды сверху, не могла совершить подобный поворот. В Германии прессой заведовал министр пропаганды Третьего рейха Йозеф Геббельс. Значит, без его участия обойтись было нельзя. Но Геббельс никогда самостоятельно не занимался вопросами внешней политики. Такое поручение ему мог дать Гитлер. Кроме фюрера, таким человеком мог стать еще и Геринг, который стоял в нацистской иерархии сразу за Гитлером и которому поставки из Советского Союза были совершенно необходимы. Свидетельств, подтверждающих ту или другую версию, пока нет. Пролить свет могли бы дневниковые записи самого Геббельса, но за период с мая по октябрь они полностью отсутствуют. Хранятся они в закрытых советских архивах (нашим союзникам было бы только выгодно опубликовать свидетельства нацистского министра пропаганды за этот период, если бы после победы они попали к ним) или погибли в ходе боев за Берлин, неизвестно. Английский историк Алан Тейлор, пытавшийся разобраться в этом вопросе, не смог найти на него ответ. В немецкой прессе, написал Тейлор, «появились намеки, что Германия хотела бы увеличить свою торговлю с Советским Союзом или даже улучшить политические отношения. Никаких попыток определить, в какую форму можно было бы облечь это улучшение, с германской стороны не последовало, а советская проявляла сдержанность. Откуда исходила инициатива, было непонятно» 52.

Так или иначе, но в Советском Союзе сразу же обратили внимание на изменившуюся тональность немецких газет. 17 мая Астахов встретился со Шнурре под предлогом обсуждения нового статуса советской торговой миссии в Праге. Дальше Астахов, как и две недели назад, перевел разговор в иную плоскость. Он сообщил Шнурре, что в Москве обратили внимание на изменившийся подход германской прессы. «Исчезли нападки на Советский Союз, а репортажи стали более объективными, — сказал Астахов. — Конечно, советской стороне трудно судить, носят ли эти перемены временный характер, вызванный тактическими соображениями, но в Москве надеются, что за этим последуют серьезные перемены». Астахов отметил, что между Советским Союзом и Германией нет противоречий во внешней политике, и, стало быть, нет причин для вражды между двумя странами. Советский дипломат честно признал, что в СССР ощущают угрозу, исходящую от Германии, но это чувство вполне можно было бы устранить, как и чувство недоверия. В ходе разговора Астахов не раз ссылался на пример Италии, участие которой в Оси не мешало Муссолини развивать с Советским Союзом нормальные экономические и политические отношения. И, наконец, что было для немцев совсем неожиданно, советский дипломат доверительно сообщил Шнурре, что англичане вряд ли добьются того результата от переговоров с Советским Союзом, которого они ждут 53. Это было первое откровенное приглашение с советской стороны к кардинальному пересмотру отношений с Германией. Приглашение, которое последовало всего через две недели после отставки Литвинова. Интересен и еще один момент. Приглашение к диалогу Германия получила в то время, когда англо-франко-советские переговоры, по сути, только начинались. Получается, что уже тогда немцам дали понять, что эти переговоры ни к чему не приведут. Кстати, в отчете Астахова об этой встрече, переданном в НКИД 54, об этом не упоминается. Но трудно себе представить, будто он действовал по собственной инициативе. У советских дипломатов такое было не принято. Можно лишь предположить, что Астахов был уполномочен сделать свои заявления не НКИД, а другим властным ведомством или лицом.

Через три дня после разговора Астахова и Шнурре в Берлине, 20 мая в Москве состоялась встреча Молотова с Шуленбургом. Она не была столь же откровенной. Молотов боялся вести доверительные беседы с иностранцами. Он не умел импровизировать и предпочитал действовать строго в рамках полученных им инструкций. Когда искушенные иностранные дипломаты своими вопросами ставили Молотова в тупик, тот всегда принимал важный вид и напускал туману. Шуленбург пытался выяснить у руководителя НКИД и председателя Совнаркома, готова ли Москва к возобновлению экономических переговоров. Ответ Молотова показался послу «подозрительным». Шуленбург даже предположил, что его собеседник собирается использовать возможные немецкие предложения для усиления советской позиции на переговорах с англичанами. Шуленбург не мог даже представить, что Молотов банально не понимает, как ему вести себя (эту черту Молотова чуть позже подметили англичане). В тот раз Вячеслав Михайлович не нашел ничего лучше, как заявить послу, что для возобновления экономических переговоров нужны политические предложения со стороны Германии 55, хотя обычно все бывает как раз наоборот. Тогда Шуленбург прямо спросил, что конкретно Молотов имеет в виду. На что получил от министра глубокомысленный ответ, что «оба правительства должны будут подумать над этим» 56. Как отметил в своей записи сам нарком, «от конкретизации этого вопроса я уклонился» 57. Когда Молотов чуть позже понял, что сказал что-то не то, он «поправился» и впоследствии стал говорить, что политическое соглашение с Германией возможно лишь после подписания экономического соглашения. В общем, немцам, как, впрочем, и англичанам с французами, достался еще тот переговорщик с советской стороны. Зато Сталин, очевидно, был доволен. Молотов, если и понимал, то вряд ли мог разрушить затеянную им игру.

Интересно, что, получив сообщение о встрече Шуленбурга с Молотовым, Гитлер на совещании с военными в рейхсканцелярии 23 мая повторил мысль председателя советского правительства о том, что улучшение экономических отношений с СССР возможно лишь после улучшения политических отношений 58. Но совещание было посвящено другим вопросам и вряд ли Гитлер вообще задумывался в тот момент над тем, что должно произойти вначале, а что — после. Отношения с Советским Союзом все еще не были для него приоритетными. На той встрече главным был польский вопрос, и Гитлер окончательно решил «напасть на Польшу при первом удобном случае». Что касается Британии, то перед генералитетом была в самых общих чертах определена задача «поставить Англию на колени». Для этого, объявил Гитлер, он готов был нарушить нейтралитет и Бельгии, и Голландии. Однако уже через день, 24 мая последовало заявление Чемберлена в палате общин о «возможности достижения всеобъемлющего соглашения с Россией в короткие сроки» 59, что подтолкнуло германский МИД к действиям. Вайцзеккер подписал меморандум об активизации переговоров с Советским Союзом для предотвращения складывания англо-франко-советского союза 60, а Риббентроп послал развернутые инструкции Шуленбургу для дальнейших разговоров с Молотовым. В них, среди прочего, говорилось, что, если Германии придется прибегнуть к оружию для решения спорных вопросов с Польшей, это «не должно привести к столкновению интересов с Советским Союзом». «Мы можем уже сегодня обещать, что при решении германо-польских проблем, — инструктировал министр посла, — готовы будем максимально учесть российские интересы» 61. Это была приманка, на которую, как рассчитывал Риббентроп, Советский Союз должен был клюнуть. Одновременно советник немецкого посольства Хильгер получил во время пребывания в Берлине указания начать переговоры с А. И. Микояном о расширении экономических отношений между двумя странами 62. Немцы, судя по всему, верно оценили способности Молотова и решили, что предметно договариваться с другим членом политбюро и наркомом внешней торговли им будет сподручнее.

Сложилась интересная ситуация. Германия хотела предотвратить появление англо-франко-советского союза и отколоть от него СССР. Также Германия остро нуждалась в советских ресурсах. Сталин был не против нормализации советско-германских отношений. Трудно сказать, как далеко он готов был пойти по этому пути, но, учитывая его антипатию к Западным демократиям и отставку Литвинова, можно предположить, что намерения у советского вождя могли быть самыми серьезными. Однако после неудач двух предыдущих попыток добиться нормализации обе стороны опасались еще одного провала 63. Немцы быстро поняли, что Молотов, в силу своей ограниченности, — это не тот человек, который поможет реализации их планов, и стали искать обходные пути. Но главное — до необходимости действовать быстро и решительно не дозрел еще сам Гитлер. Германскому фюреру представлялось, что у Советского Союза с Западом все равно ничего не получится. К тому же он полагал, что Англия и Франция при любом раскладе не решатся на активные действия в защиту Польши, а СССР не захочет «таскать каштаны из огня» для Запада. Это вроде как подтверждалось и косвенными свидетельствами. 14 июня Астахов в разговоре с болгарским посланником явно в расчете на то, что его слова станут известны на Вильгельмштрассе, сказал, что «если Германия объявила бы, что она воздержится от нападения на Советский Союз или заключит с ним пакт о ненападении, СССР, вероятно, воздержался бы от заключения договора с Англией» 64. Конечно, подобного рода информация тут же становилась известной в Auswartiges Amt. Немцы учитывали ее, но пока ограничились необходимыми подготовительными мерами, чтобы в случае прямых указаний фюрера приступить к активным дипломатическим шагам. О том, что в конечном итоге эти шаги приведут к подписанию пакта о нейтралитете, речи пока вообще не возникало.

Тем временем в мае в Лондон вернулся германский посол фон Дирксен, который покинул британскую столицу 19 марта в ответ на отзыв английского посла Гендерсона из Берлина. Британский посол вернулся в Берлин в начале мая, когда кризис, вызванный захватом Праги, пошел на спад. А вот с возвращением Дирксена в Лондон случилась необычная история. За все время пребывания дома Дирксен, несмотря на неоднократные просьбы, ни разу не был принят Риббентропом. Когда же встал вопрос о возвращении посла, он, что было необычно для Auswartiges Amt, отказался уезжать без встречи с министром 65. В конечном счете такая встреча состоялась, хотя конструктивного разговора не последовало. Риббентроп говорил преимущественно лозунгами и не давал послу возможности выразить свою точку зрения. «Мы не хотим войны с Британией, но готовы к любому развитию событий, — не столько инструктировал посла, сколько заводил сам себя Риббентроп. — Если Польша предпримет что-либо против Германии, она будет раздавлена. Мы готовы к десятилетней, даже к двадцатилетней войне (с Англией). Британия должна прекратить всякую поддержку Польши» 66. Получив подобную накачку, фон Дирксен возвратился в Лондон, где встретил сильно изменившуюся за два месяца своего отсутствия обстановку. В английской столице Дирксена ожидал «решительно воинственный настрой народа... готового противодействовать вооруженной интервенции в случае агрессии со стороны Гитлера». Широкие массы «перехватили инициативу у правительства и тащили Кабинет за собой» 67. В такой ситуации трудно было рассчитывать на повторение прошлогодней политики умиротворения со стороны Чемберлена и его сторонников.

Июнь и июль прошли относительно спокойно. Несмотря на оптимистичное заявление Чемберлена, советско-англо-французские переговоры буксовали. Гитлер выжидал, наблюдая со стороны, как у англичан ничего не получается. Но ждать бесконечно фюрер не мог. У него была одна характерная черта — твердая привязка своих действий к заранее намеченной дате. Так было с аншлюсом. Так случилось и с решением судетского вопроса, когда фюрер отказывался вести переговоры и шантажировал всех тем, что вопрос должен быть решен к 1 октября — давно намеченной им дате вторжения в Чехословакию. Казалось бы, несколько лишних дней или даже недель ничего не решают при рассмотрении таких сложных вопросов. Но у Гитлера был свой взгляд на подобные вещи. Вторжение в Польшу было первоначально намечено им на 26 августа. Он спокойно выжидал все лето, но, по мере приближения намеченной даты, стал проявлять нервозность. Этому способствовали и разные слухи, которые активно муссировались в дипломатических кругах в начале августа. В условиях секретности ведшихся разными государствами переговоров, ничем не подтвержденные слухи часто были единственной информацией, которую могли предоставить своим правительствам послы.