Чтение онлайн

На соседних путях прибывший поезд поджидал еще один, состоявший также из нескольких вагонов. Вскоре появился Бурбон-Бюссе и сообщил германской делегации, что маршал Фош примет парламентеров в своем штабном поезде ровно в девять часов. Собственно говоря, «штабным» стоявший напротив состав стал лишь сутки назад, когда его подогнали из депо французской железнодорожной компании по просьбе маршала Фоша. Принимать немецкую делегацию в Санлисе, где в одном из окруженных лесом местных замков находился постоянный штаб командующего союзными войсками, Фош не стал. Формально это объяснялось тем, что еще в 1914 году, захватив Санлис, немцы расстреляли несколько десятков его мирных жителей, включая мэра города. Но, скорее всего, Фош не хотел нарушать тишину и покой своего местопребывания присутствием германской делегации и неизбежной нервозностью атмосферы переговоров. Штабной вагон куда лучше подходил для встречи с немцами. После разговоров с ними всегда можно было вернуться в тихий Санлис, который находился совсем рядом. Германскую делегацию решили разместить на время переговоров в Шато-дю-Франкпорт, принадлежавшем отставному французскому дипломату маркизу де л’Эглю и расположенном совсем рядом с Компьен-ским лесом в Шуази-о-Бак.

Первая встреча в «компьенском вагоне» началась для немцев обескураживающе. «Итак, господа, — сказал Фердинанд Фош, после того как проверил полномочия прибывших и представил им членов делегации Антанты, — что вы хотели спросить у меня?» «Мы хотели бы получить от союзного командования предложения о перемирии, о которых говорил президент Вильсон», — ответил Эрцбергер. «У меня нет таких предложений», — жестко произнес Фош. После минутного замешательства на помощь Эрцбергеру пришел посол Оберндорф. Он зачитал ноту Вильсона от 5 ноября, в которой сообщалось, что «маршал Фош уполномочен правительством Соединенных Штатов и правительствами Антанты принять облеченных доверием представителей германского правительства и осведомить их об условиях перемирия» 2. Фош переглянулся с членами союзной делегации и продолжил гнуть свою линию. «Я уполномочен представить германской делегации условия перемирия лишь в том случае, если она просит об этом, — пояснил маршал Франции. — Вы добиваетесь перемирия?» «Добиваемся! Добиваемся!» — одновременно ответили Эрцбергер и Оберндорф. Фош посмотрел на находившихся рядом с ним союзников. Справа сидел многолетний начальник его штаба генерал Максим Вейган. По другую руку разместились англичане — Первый морской лорд, адмирал Росслин Уимисс и его первый заместитель, контр-адмирал Джордж Хоуп. Все трое согласно кивнули, и генерал Вейган достал из папки заготовленный текст союзных условий перемирия.

Германия, начал читать Вейган, должна в течение пятнадцати дней после прекращения огня очистить оккупированные ею территории Бельгии, Франции, Люксембурга, равно как и земли Эльзаса и Лотарингии 3. По мере вывода немецких войск эти территории будут заняты войсками Союзников. (Строго говоря, правильнее было бы говорить о Союзниках и отдельно Соединенных Штатах, поскольку договора о союзе между Антантой и Америкой не было. Но для упрощения воевавшие против Германии страны часто называют общим словом Союзники. По сути они таковыми и являлись.) Все обнаруженные на этих территориях по истечении указанного срока германские войска будут рассматриваться Союзниками как военнопленные. (К этому условию прилагалась отдельная карта пошагового вывода войск, предусматривавшая три этапа. Карта была передана Германии после подписания условий перемирия.) Немцы ожидали подобного, и это условие их не смутило. Дальше последовали гораздо более жесткие требования. Германию разоружали. От нее требовали передать Союзникам 5 тысяч орудий (поровну тяжелых и полевых), 30 тысяч пулеметов, 3 тысячи минометов и 2 тысячи самолетов. В этом месте Эрцбергер не выдержал и возбужденно заговорил о необходимости борьбы с внутренними беспорядками в Германии. Если у нее не останется оружия, то как она сможет противостоять большевизму, который, перекинувшись из России, пойдет затем дальше — в Западную Европу? Фоша эти аргументы не впечатлили. Так всегда говорят побежденные армии, спокойно возразил он. Франция и Британия самостоятельно справятся с возможными бунтовщиками. Генерал Вейган, взглянув на взволнованных немцев, монотонным голосом продолжил чтение. Отдельным пунктом предусматривалась передача Союзникам 5 тысяч паровозов, 150 тысяч вагонов и 10 тысяч грузовиков. Но и это было не все. Германия лишалась своего флота. Ее обязывали передать англичанам практически все, что, по мнению Союзников, у нее было в строю на тот момент — 160 подлодок, 10 дредноутов, 8 легких крейсеров и 50 эсминцев. При этом Союзники сохраняли режим морской блокады и оставляли за собой право задерживать и даже топить немецкие корабли и гражданские суда, которые попадутся им в открытом океане уже после подписания условий перемирия.

Не успевали немцы перевести дух после очередного унизительного требования, как на них обрушивалось новое. Союзники требовали освободить от любого германского вооруженного присутствия весь левый берег Рейна. Эта зона переходила под военный контроль Союзников. В прирейнских городах (Майнц, Кобленц, Кёльн) размещались союзные гарнизоны. Под их контроль переходили также все мосты через Рейн, а в радиусе сорока километров к востоку от этих городов и мостов не должно было остаться никаких частей германской армии. Более того, Союзники требовали полностью демилитаризовать сорокакилометровую зону к востоку от Рейна на всем ее протяжении от голландской до швейцарской границы. В эту зону для осуществления контроля также должны были войти союзные армии. Речь шла уже о территории собственно Германии. Отодвинуть границу за Рейн было старой идеей Фоша, считавшего, что обладание форпостами на правом берегу реки давало Союзникам «возможность обойти препятствие, каковым являлась река Рейн в среднем ее течении, если бы пришлось снова взяться за оружие после приостановки операций в данное время» 4. В дальнейшем, по мнению Фоша, Рейн должен был стать естественной границей между Францией и Германией.

Генерал Вейган, между тем, продолжал вбивать гвозди в гроб Германии. Ей запрещалось вывозить с покидаемых территорий не только заводы, железные дороги, телефонное и телеграфное оборудование, промышленные и топливные склады, но и продовольствие, которое очень пригодилось бы в голодающем Фатерлянде. Германию обязывали выплатить пострадавшим от ее действий государствам репарации, точные размеры которых должны были быть определены позже. Немедленно и в одностороннем порядке следовало освободить всех пленных из стран Антанты, возвратить вывезенное в Германию золото. Немцев изгоняли изо всех военно-морских фортификационных укреплений, закрывавших Союзникам входы в Балтийское и Черное моря. Вейган продолжал и продолжал штамповать условия Антанты. Среди них нашлись и те, что касались бывшей союзницы. Россия несколько раз упоминалась в тексте Компьенского перемирия. Во-первых, отменялся Брест-Литовский мирный договор (равно как и Бухарестский с Румынией), и Германия должна была вывести все войска с территории бывшей Российской империи. Граница Германии на востоке возвращалась к положению на 1 августа 1914 года. Во-вторых, прекращались все реквизиции и поставки, включая продовольствие и уголь, с территории России в Германию. Германия должна была немедленно освободить всех военнопленных из России. Наконец, Германию обязывали передать Союзникам вывезенные из России золото и другие ценности. Правда, все эти условия (кроме освобождения военнопленных, конечно) не следует рассматривать как жесты доброй воли по отношению к России. Это были, прежде всего, шаги, направленные на обескровливание Германии. Что делать с Россией, страны Антанты тогда не знали, и, строго говоря, им было не до нее. Прав был проживавший к тому времени частным образом в Париже генерал Ф. Ф. Палицын, когда писал в своих записках о том, что «наши бывшие союзники, с которыми (мы) три года переносили боевую страду, от нас отреклись» 5. Хотя надо иметь в виду, что России в том виде, в котором она сражалась на стороне Антанты, осенью 1918 года просто не существовало.

После оглашения всех условий перемирия, что заняло сорок пять минут, германская делегация какое-то время пребывала в шоке. По щекам капитана Ванзелова текли слезы. Немцы, конечно же, рассчитывали на другое. Зачитанные им требования были ужасными для Германии. В них почти ничего не осталось от январских «Четырнадцати пунктов» Вильсона. Новые условия шли гораздо дальше тех, которые делегация готова была принять. Первым желанием немцев было отвергнуть, по крайней мере, некоторые из выдвинутых Германии требований. Но маршал Фош сразу предупредил, что условия Союзников необходимо принять полностью или целиком отклонить. Никакого постатейного обсуждения условий перемирия не будет. Это прозвучало как ультиматум, на принятие которого Германии отводилось семьдесят два часа. Генерал Винтерфельдт попросил, чтобы на это время были прекращены все боевые действия, но ему было отказано. Союзники не хотели давать Германии передышку для упрочения обороны и перегруппировки войск. Прекращение огня, заявил Фош, наступит лишь после подписания полного текста перемирия. Эрцбергер попробовал было оспорить сохранение блокады для голодавшей Германии, но и в этом вопросе встретил твердый отказ. Союзники сами займутся продовольственным снабжением Германии, если увидят в этом необходимость, заявил Фош. Чтобы прекратить все дальнейшие дискуссии, он объяснил немцам, что лишь озвучил им союзные требования и был просто не вправе изменять их самостоятельно. Это было неправдой, потому что именно маршал Фош готовил документ об условиях перемирия 6. Именно он настоял, чтобы документ вышел таким жестким. Немцы об этом, конечно, не знали. Деваться германской делегации было некуда, но и принимать на себя всю ответственность за чрезвычайно жесткие условия перемирия, больше похожие на капитуляцию, никто из немцев не хотел. Они желали получить одобрение продиктованных условий от правительства в Берлине и военного командования в Спа. Предоставить делегации прямую связь Союзники отказались, и решено было послать в германскую Ставку одного из прикомандированных к делегации офицеров. Маршал Фош обещал организовать для лейтенанта Гельдорфа окно в том же месте, где немцы пересекли линию фронта сутки назад. Никакой гарантии прекращения огня немцами он, естественно, дать не мог. Но выбора не было, и Гельдорфу приходилось идти на риск. Пять часов, до самых сумерек, пережидал он в окопах французов ураганный огонь с германской стороны.

Потянулись долгие часы ожидания ответа из германской Ставки. Для Союзников это было очень волнительное время. Все нервничали. Ни у кого не было точной и полной информации о том, что происходило в Германии, и Союзники не знали, насколько немцы готовы были продолжать борьбу. «Мы были плохо информированы о внутренней ситуации в Германии, — вспоминал впоследствии британский премьер-министр Дэвид Ллойд Джордж, — и мы недооценивали влияние побед на Балканах и в Турции (где союзники Германии уже вышли из войны. — И. Т.) на военное положение» 7. В Лондоне и Париже вполне допускали, что отступающие немцы смогут закрепиться на правом берегу Рейна, и тогда для окончательной победы потребуется еще как минимум весенняя кампания 1919 года 8. Президент Франции Раймон Пуанкаре, исходя из этих соображений, выступал вообще против перемирия и прекращения огня, пока немцы не будут окончательно разгромлены и вытеснены за Рейн. Он стоял за продолжение столь удачно складывавшегося для Союзников осеннего наступления. У главы французского правительства Жоржа Клемансо было иное мнение. Излишне жесткие условия перемирия, считал он, могли затянуть войну и привести к новым жертвам, которых вполне можно было бы избежать. Клемансо настолько боялся того, что немцы не подпишут условия перемирия и продолжат борьбу, что даже спустя много лет не мог простить маршалу Фошу пережитых в те дни волнений. «Маршал Фош, — возмущался Клемансо в воспоминаниях, — заявлял, что давно знал об общем развале в рядах германской армии. Он хотел, чтобы все думали, будто он играет с противником, как кот с мышью. Если это было на самом деле так, почему он ничего не сказал мне об этом? Почему оставил Президента Республики в полном неведении о происходившем?» 9 И сам же отвечал на свои вопросы: «Самое простое объяснение состоит в том, что Фош просто хвастался, когда заявлял о том, что знал обо всем происходившем за линией фронта. Это было вероятнее всего. Я смею полагать, что так оно и было, поскольку иначе все выглядело бы слишком отвратительно» 10. Но Союзники сами настояли, что вопрос о перемирии должно было решать их военное командование, и Фош получил на это все полномочия. Теперь оставалось только ждать и надеяться, что Клемансо и делал, каждый час справляясь у помощников о том, как обстоят дела в Компьене.

Фош, конечно, блефовал. В своих воспоминаниях он сообщал о больших потерях в английских и французских частях в ходе летне-осенних боев и, соответственно, недокомплекте личного состава (во французских дивизиях он составлял от 1000 до 2500 человек, общий недокомплект англичан составлял 50 тысяч человек), о «критической» ситуации со снарядами, о нехватке упряжных лошадей, о разрушениях на железных дорогах, оставляемых противником 11. Об этом же командующий британскими войсками фельдмаршал Дуглас Хейг докладывал в конце октября военному кабинету в Лондоне, резюмируя, что «противник может представлять себе силы Союзников мощнее, чем они есть на самом деле» 12. Исходя из своей оценки ситуации, Хейг предлагал 25 октября, на совещании военных у Фоша, ограничиться требованиями, чтобы немцы оставили все еще удерживаемые ими территории Франции и Бельгии, передали Союзникам Эльзас и Лотарингию, а также вернули весь угнанный железнодорожный подвижной состав 13. Но Фош, поддержанный еще не навоевавшимися американцами, сумел настоять на своем жестком варианте условий возможного перемирия, и теперь ему оставалось ждать и молиться (маршал был глубоко верующим человеком). А молиться было о чем. Ведь на карту ставилось многое. Французы и англичане устали от войны. Если немцы отклонили бы жесткие требования Союзников, в странах Антанты могли вспыхнуть бунты. И неизвестно, как повела бы себя в таком случае уставшая и обескровленная армия. Не только политик Клемансо, но и маршал Фош вынужден был считаться с такой вероятностью.

Между тем ответ из Берлина задерживался. Приставленные к немцам информаторы доносили маршалу, что при определенных обстоятельствах делегация потребует отправить ее обратно без подписания условий перемирия. В этот момент выдержка единственный раз покинула Фоша. 10 ноября он продиктовал генералу Вейгану письмо, которое тот передал в германский вагон. «Так как срок, назначенный для заключения перемирия, истекает завтра в 11 часов, — говорилось в письме, — имею честь спросить господ уполномоченных, получили ли они согласие германского канцлера на сообщенные ему условия, и если нет, то не следует ли немедленно запросить у него об ответе» 14. Но у немцев в тот момент были совершенно иные проблемы — бегство кайзера Вильгельма II и отставка канцлера Макса Баденского. Становилось не совсем понятно, кого теперь представляла германская делегация? Кто в Берлине должен был дать согласие на предложенные Союзниками ультимативные условия? Клемансо в тот же день продиктовал срочные инструкции Фошу для передачи германской делегации: «Немецкие уполномоченные перед заключением перемирия должны подписать следующие дополнительные пункты: 1) они являются представителями той власти, которая в данный момент существует в Берлине; 2) они считают данную власть способной гарантировать проведение перемирия» 15. Юридические тонкости были отброшены. Делегация сама должна была подтвердить свои полномочия. Отъезд делегации без подписания перемирия означал бы провал переговоров с трудно прогнозируемыми последствиями.

Тем временем в Германии в дни компьенских переговоров произошла революция. Атмосфера массового недовольства накалялась в голодающей стране на протяжении нескольких последних месяцев. Все началось практически сразу после того, как захлебнулось наступление германских войск на Западе, и в Фатерлянд стала приходить информация о неудачах на фронте. Но о революции речь не шла даже 29 октября, когда кайзер, вопреки возражениям правительства и канцлера, решил покинуть Берлин и отправился в ставку Верховного командования в Спа. Кто мог тогда предположить, что снова ступить на германскую землю Вильгельму будет уже не суждено? Кайзер покидал столицу, когда в ней было еще относительно спокойно. Были пламенные речи социалистов в рейхстаге, отдельные случаи рабочих протестов, до Берлина доходили слухи о зреющем недовольстве в германском флоте, но все, казалось, еще можно было успокоить, применив, при необходимости, силу. Еще 1 ноября кайзер, уверенный в том, что его поддержит армия, самонадеянно заявлял прусскому министру внутренних дел, посланному правительством в Ставку для обсуждения возможных условий отречения: «Передайте своим хозяевам в Берлине, что я не подумаю отрекаться от престола из-за требования нескольких сотен евреев или тысячи рабочих» 16. И армейский генералитет, боявшийся потерять свое влияние, поддерживал кайзера. Но в тот же день произошли первые серьезные выступления моряков в Киле, и революция стала распространяться по Германии с угрожающей скоростью. 7-8 ноября произошла цепная реакция отречений германских монархов, начавшаяся в Баварии. Кайзер срочно поставил перед военными два вопроса: поддержат ли его войска, если он силой решит расправиться с революцией, и выступит ли армия против большевизма в родном Фатерлянде? Ответы, пришедшие 9 ноября от командующих германскими армиями, были обескураживающими. Только один генерал ответил «Да» на первый вопрос, тогда как пятнадцать ответили уклончиво, а двадцать три категорично сказали «Нет». Аналогичные результаты дали ответы и на второй вопрос 17. Армия сдавала своего Верховного главнокомандующего. Случилось повторение русской истории полуторагодичной давности. Рано утром 10 ноября кайзер скрылся в нейтральной Голландии, где получил политическое убежище. Накануне о его отречении было объявлено в Берлине. Но это было неверно. Юридически кайзер отрекся от германского и прусского престолов лишь 28 ноября, когда подписал, уже в изгнании, соответствующие документы.

В самом Берлине ситуация тоже развивалась драматическим образом. 1 ноября канцлер Макс Баденский слег с тяжелейшим приступом гриппа. В течение двух суток он находился практически в коме, а когда 4 ноября очнулся, Берлин было уже не узнать. В столице начались организованные выступления рабочих. Кайзер отсутствовал, а правительство из-за болезни канцлера оказалось на несколько дней недееспособным. Все в кабинете говорили о необходимости отречения, но дальше слов ничего не происходило. Никто не хотел брать ответственность за решительные действия на себя. Да и сделать что-либо правительство было уже не в состоянии. Расквартированные в Берлине части местного гарнизона одна за другой отказывались применить оружие против гражданского населения. В этой ситуации Берлин стал пугать кайзера и Верховное командование в Спа тем, что отказ от отречения может обернуться насильственным низложением. В ответ из Бельгии летели гневные филиппики кайзера, то требовавшие единения нации со своим монархом, то грозившие этой нации карательными действиями армии. Революция, между тем, распространялась все шире, охватив, по сути, всю Германию. Так продолжалось до 9 ноября, когда Макс Баденский фактически поставил кайзеру ультиматум, требовавший немедленного отречения. В случае отказа канцлер грозился уйти в отставку. В ответ от кайзера пришла телеграмма: «Это Вы обратились с нашим предложением о перемирии. Вам теперь и принимать его условия» 18. К этому времени, правда, в Спа, наконец, согласились с необходимостью отречения от имперского трона, сохраняя за Вильгельмом прусский, но медлили с посылкой официальной бумаги, подписанной кайзером. Вильгельм II как раз ожидал ответы на свои вопросы от командующих германскими армиями.