Чтение онлайн

В сентябре создалась критическая ситуация — без резервов и обеспечения, теряя одного за другим своих союзников, германская армия могла просто рассыпаться. Гинденбург и Людендорф, конечно же, лучше всех в германском руководстве понимали истинное положение дел в армии. Тянуть с принятием кардинальных решений дальше становилось опасно. Первым не выдержал Гинденбург. 10 сентября он заявил статс-секретарю фон Гинце о «согласии с посредничеством нейтральной державы (немцы рассматривали в качестве таковой, прежде всего, Голландию. — И. Т) в немедленном созыве мирной конференции» 84. Эта идея перекликалась с австрийским предложением, но в сложившейся обстановке не могла привлечь серьезного внимания Антанты. Так оно и случилось. Когда 28 сентября королева Нидерландов предложила свою резиденцию в Гааге в качестве места для мирной конференции, Англия, Франция и США сразу отвергли эту инициативу. Она могла иметь шансы на успех раньше. В условиях же успешного наступления Союзников рассчитывать на то, что они согласятся на мирную конференцию в каком бы то ни было формате, не приходилось. Но и тянуть дальше было нельзя. Время работало против Германии.

Тут в Спа и вспомнили о «Четырнадцати пунктах» Вильсона. Американский президент, правда, и сам не давал забыть о них, периодически дополняя и уточняя свои январские предложения. 27 сентября он сделал это в очередной раз. «Пять сентябрьских уточнений» Вильсона должны были прозвучать очень привлекательно для немцев, поскольку в них говорилось о том, что «не должно быть дискриминации между теми, к кому мы хотим быть справедливыми, и теми, к кому не хотим», потому что «у справедливости нет других стандартов, кроме равных прав всех заинтересованных народов». Конечно, для Германии заманчиво звучали слова о том, что «никакие интересы отдельной нации или группы наций не могут стать основой для урегулирования, если оно не согласуется с общими интересами всех» 85. С практической точки зрения, то, о чем говорил Вильсон, было, конечно же, пустым звуком. Так к этому и отнеслись в странах Антанты. Но для германского Верховного командования и немецких политиков его слова означали надежду на справедливое к себе отношение в условиях постоянно ухудшающейся обстановки. Как на фронте, так и в тылу.

Осенью 1918 года Вильсон казался немцам лучшим кандидатом на роль посредника в достижении мира. Соединенные Штаты позже других великих держав вступили в войну, и только благодаря им она еще продолжалась. И продолжалась очень успешно для Антанты. К тому, что говорил Вильсон, не могли не прислушиваться в Лондоне и Париже. У Америки не было непримиримых противоречий с Германией. Американцам не надо было отвоевывать, как Франции, захваченные когда-то Германией территории. Соединенные Штаты не участвовали, как Англия, в гонке морских вооружений с Германией и не выступали гарантами суверенитета Бельгии. Иными словами, у Америки не было таких целей, которых можно было достичь исключительно военной победой над Германией. С американским принципом «свободы морей» немцы давно были готовы согласиться, и основным препятствием здесь была позиция Англии. Короче говоря, немцы были уверены, и не без оснований, что договориться с Америкой им будет гораздо легче, чем с Антантой. Других вариантов немцы себе просто не представляли. Обращаться к французам, которых немцы много лет третировали перед войной, было унизительно. Вряд ли кто-то в Германии мог всерьез рассчитывать на короткую «историческую память» Франции. С Англией в этом плане было проще. Тем более что англичане уже в ходе войны не раз утверждали, что не стремятся к уничтожению и расчленению Германии. Определенные уступки (Бельгия, колонии, флот), конечно, потребовались бы, но это не казалось столь унизительным, как обращение к услугам Франции. Однако идеализм Вильсона выглядел для немцев привлекательнее прагматичного подхода англичан. Не случайно на заключительном этапе войны Германия сделалась в Европе едва ли не главной сторонницей вильсоновской идеи создания Лиги Наций. Немцы, как и англичане с французами, не до конца понимали, что скрывалось за этой идеей, но быстро поняли, что она очень много значит для Вильсона, и постоянно апеллировали к ней. В Германии сразу уловили персональные амбиции американского президента, желавшего войти в историю не только с лаврами миротворца, но и как человек, создавший новый миропорядок.

Первыми с просьбой о перемирии к Вильсону обратились болгары. Они сделали это 27 сентября, не дожидаясь результатов посредничества голландской королевы, и уже через два дня перемирие с Болгарией было подписано. Из его текста немцы могли в общих чертах понять, какое соглашение их ждет. В январских пунктах Вильсона о Болгарии практически ничего не говорилось, но текст подписанного ею в конце сентября документа предусматривал вывод болгарских войск со всех оккупированных территорий, разоружение болгарской армии и ее сокращение до необходимого минимума, передачу оружия и вооружений демобилизуемых частей под контроль Союзников, освобождение всех военнопленных Союзных армий 86. Речь, таким образом, не шла о «почетном мире», но ждать дальше германское Верховное командование уже не могло.

Вечером 28 сентября состоялся очень важный для дальнейшего развития событий разговор Людендорфа с Гинденбургом. «Я изложил ему (Гинденбургу. — И. Т.) мои мысли о предложении заключить мир и установить перемирие, — написал Людендорф в воспоминаниях. — Хотя бы мы продолжали удерживаться на Западном фронте, наше положение могло только продолжать портиться вследствие событий на Балканах. Перед нами теперь стояла всего одна задача — без промедления приступить к ясным и определенным действиями. Генерал-фельдмаршал... также пришел к выводу, что такой шаг необходим» 87. Выбор в качестве посредника Вильсона Людендорф объяснял тем, что американский президент «сможет вынудить Англию и Францию согласиться с условиями, с которыми он был теснейшим образом связан» 88. На следующий день в Спа прибыл статс-секретарь Гинце и услышал то, чего давно ждал, — генералы требовали немедленного перемирия.

Оказалось, однако, что сразу сделать это невозможно. Непонятно было, кто именно должен взять на себя смелость просить о перемирии. Армия, в лице Гинденбурга и Людендорфа, категорически не хотела «замарать» свою репутацию, выдвигая предложение о мире от своего имени. Кайзер не был подходящей фигурой для обращения к Вильсону, потому как последний не раз давал понять, что считает Вильгельма одним из главных виновников развязывания войны. Да и сам кайзер, мягко говоря, не горел желанием становиться инициатором мирных переговоров. Оставался канцлер. Однако действующий, центрист Георг фон Гертлинг, совершенно не устраивал представителей левых партий в рейхстаге и не мог опереться на их поддержку, которая была совершенно необходима при рассмотрении вопросов прекращения войны и мира. К тому же никто не представлял себе, как среагирует германский народ на резкий и неожиданный переход от бравых и оптимистических реляций с Западного фронта к просьбам о перемирии, которое, вдобавок, могло стать отнюдь не почетным для немцев. В такой ситуации поддержка канцлера левыми партиями была крайне важна. Армейское руководство и Гинце поставили перед кайзером, прибывшим в Спа 29 сентября, вопрос о необходимости срочной замены канцлера и создании коалиционного правительства с участием социалистов. После недолгих сомнений и колебаний Вильгельм II остановил свой выбор на двоюродном брате великого герцога Баденского, князе Максимилиане.

В свете ожидавших его задач князь Макс казался идеальным кандидатом, чтобы возглавить правительство. Он не принадлежал ни к одной партии и не входил в политическую элиту германского общества. До своего назначения он никогда всерьез не занимался политикой, хотя, как всякий образованный немец, интересовался ею. Соответственно, Макс Баденский не являлся публичной фигурой и был малоизвестен широкой общественности. У него не было политических сторонников и, что гораздо важнее, противников. С другой стороны, князь Макс принадлежал к высшим слоям аристократического общества и был родственно связан со многими правящими домами. Шведская королева приходилась ему двоюродной сестрой, а русская императрица-мать Мария Федоровна (вдова Александра III и мать Николая II) — тетей. Так же как и вдовствующая герцогиня Мария Саксен-Кобург-Готская (единственная дочь российского императора Александра II), которая приходилась тетей еще и английскому королю Георгу V и кайзеру Вильгельму II. Сами по себе эти родственные связи в годы мировой войны не играли большой роли. Близкое родство даже венценосных особ (кайзер, царь и английский король) не мешало им воевать друг против друга. Но Макс Баденский не занимался политикой. В годы войны он возглавлял баденский Красный Крест, и его родственные связи, которые он активно использовал, помогали ему решать судьбы военнопленных. Как из стран Антанты в Германии, так и немецких в странах Антанты. Это была огромная масса людей. В одной только Германии к концу войны находилось около 4 миллионов военнопленных из стран Антанты 89, и деятельность князя Макса помогла сохранить многим их них жизнь и здоровье.

В глазах противников Германии Макс Баденский никак не был связан с политикой войны и самими военными действиями. Зато в странах Антанты князя Макса знали как человека, пытавшегося найти путь к примирению воюющих сторон. Конечно, не надо переоценивать его старания, но они реально отражали нерешительные попытки немецких либералов найти взаимопонимание с Западом. Сам князь Макс считал своей основной заслугой на этом поприще речь в баденском парламенте, произнесенную им 14 декабря 1917 года. Он называл ее «ответом» на мирные высказывания маркиза Лэнсдауна, о которых говорилось выше. Ничего революционного в речи Макса Баденского не содержалось. Скорее, наоборот. Оратор говорил привычные для немцев вещи — о том, что Германия не виновата в развязывании войны, что ее вынудили, и т. д. Недаром после своего выступления князь Макс получил похвалу от кайзера. Но были в его речи и такие слова: «Впервые за долгие три года войны представители враждебной великой державы предлагают прямой обмен взглядами и желают выяснить, не исчезли ли противоречия между нами до такой степени, которая позволяет навести мосты переговоров» 90. Как ни робко прозвучал этот ответ Лэнсдау-ну, в Англии его заметили и записали Макса Баденского в потенциальные сторонники мира. Парадокс состоял в том, что принц Макс делил английских политиков на готовых договариваться о мире и желающих диктовать его. К первым он относил маркиза Лэнсдауна и некоторых английских либералов, а ко вторым — Ллойд Джорджа, Клемансо и даже Вильсона, о чем тоже упомянул в своем выступлении. Вильсону вообще досталось в той речи больше других. «Я хотел бы спросить президента Соединенных Штатов, какое право имеет он выставлять себя судьей всего мира? — гневно вопрошал оратор. — Президент Вильсон не имеет права выступать от имени человечества» 91. Говорилось это, правда, за месяц до появления «Четырнадцати пунктов», но теперь, в октябре 1918 года, именно с Вильсоном и стоявшими у него за спиной Ллойд Джорджем и Клемансо, Максу Баденскому предстояло договариваться о перемирии.

Надо сказать, что князь Макс совсем не стремился возглавить имперское правительство в столь сложный период. Тому была веская причина. Макс быстро понял, чего желает от него кайзер. Как и большинство германских политиков, поначалу Макс не представлял себе истинного положения дел на фронте, и когда майор Буше, специально посланный из Спа для разъяснений, рассказал ему о бедственном положении армии, кандидат в канцлеры долго не мог прийти в себя. Согласиться в такой ситуации возглавить правительство, задачей которого ставилось достижение перемирия, могло означать в глазах добропорядочного немца покрыть свое имя позором. Великий князь Баденский Фридрих, глава дома и двоюродный брат Макса, узнав о предложении, сделанном его наследнику, прямо написал кайзеру: «Я не понимаю, почему именно Макс должен связать свое имя с этим предложением (о перемирии. — И. Т.)» 92. Германские политики прекрасно представляли, чем может обернуться такое назначение. Вице-канцлер Фридрих фон Пайер, кандидатура которого также рассматривалась на роль нового главы правительства, признался князю Максу, что он «пожертвовал бы своим добрым именем ради армии, а затем немедленно подал бы в отставку» 93. Уступая раздававшимся со всех сторон уговорам, в ночь на 2 октября Макс Баденский согласился.

Но у него были свои условия, вытекавшие из собственного видения ситуации. Князь Макс хотел бы вести с противником, по крайней мере, равноправные переговоры. Он считал, что для этого армии надо любой ценой устоять и «дотянуть» до конца осенней кампании, и тогда противник будет заинтересован в перемирии не меньше Германии. То есть князь Макс изначально придерживался той же позиции, что и Верховное командование еще две недели назад. Он просто не мог поверить, что после весенне-летних наступлений ситуация на фронте настолько изменилась в худшую сторону. Но все попытки добиться понимания Людендорфа, который сделался теперь главным сторонником перемирия, заканчивались одной фразой: «Я хочу спасти мою армию» 94. Когда Людендорфу ночью 1 октября доложили, что Макс Баденский согласился возглавить правительство, обер-квартирмейстер по-армейски просто поставил перед новым канцлером задачу — нота о перемирии должна быть послана противнику самое позднее утром 95. Это, конечно, было нереально при любых обстоятельствах. Тем более что 2 октября в Берлине должен был состояться Коронный совет, на котором ожидалось присутствие кайзера и Гинденбурга, а Максу предстояло еще сформировать свое правительство. Однако поведение Людендорфа, находившегося в те дни на грани нервного срыва, говорило о многом.

Канцлер Макс попытался объяснить свою позицию Гинденбургу перед началом Коронного совета. «Дайте мне время вздохнуть, — попросил он, — десять, восемь, ну хотя бы четыре дня перед тем, как обращаться к врагу». Но фельдмаршал был столь же неумолим, как и его обер-квартирмейстер: «Мы только что выдержали очередное наступление. Я ожидаю новую массированную атаку в течение недели, и я не могу поручиться, что за ней не последует катастрофа» 96. Макс попробовал еще раз изложить свои соображения на самом совете, но едва он начал говорить, как был прерван Вильгельмом II: «Верховное командование считает это (немедленное предложение о перемирии. — И. Т.) необходимым. Вас поставили не для того, чтобы создавать проблемы Верховному командованию» 97. Макс Баденский был новичком в политике, да и сильным, волевым человеком он, судя по всему, не являлся. Под таким нажимом он растерялся и быстро уступил. Перед этим, правда, подстраховался и взял «расписку» от Верховного командования, свидетельствующую о том, что инициатива немедленных переговоров о перемирии исходит из Спа. «Верховное командование настаивает на своем требовании от воскресенья, 29 сентября, что предложение о мире нашим противникам должно быть сделано немедленно», — говорилось в письме от 3 октября, подписанном Гинденбургом. Но и фельдмаршал решил подстраховаться, объяснив свое требование развалом Македонского фронта, большими потерями в армии и свежими подкреплениями, получаемыми противником. А в заключение Гинденбург и вовсе приписал, что «каждый день отсрочки стоит жизни тысячам храбрых немецких солдат» 98. Акцент явно смещался с бедственного положения на Западном фронте, а слово «катастрофа» Гинденбург в письменном требовании просто не употребил.