Чтение онлайн

Ответ Вильсону («вторая нота Германии», как его часто называют) был послан 12 октября после консультаций кабинета с армейским руководством. Его подписал вместо канцлера статс-секретарь по иностранным делам Зольф. (Формально переписку вели не президент и канцлер, а от их лица министры иностранных дел Зольф и Лансинг.) Князь Макс занимался в это время выяснением отношений с рейхстагом, где социал-демократы требовали его отставки. Накануне французы опубликовали одно из старых (февраль 1918 года) писем Макса, адресованное князю Гогенлоэ, в котором автор высказывался в резких выражениях по поводу пацифистских взглядов своего адресата. Это дало социал-демократам основание усомниться в искренности канцлера. Трудно сказать, чего хотели добиться французы, публикуя это письмо, но внутренний кризис в Германии чуть было не разразился. Макс, правда, смог объясниться и сохранить пост канцлера. Новое письмо Вильсону начиналось с утверждения о том, что Германия принимает все изложенные 8 января условия американского президента, а также последующие дополнения к ним. В последнем абзаце послания говорилось, что кандидатура канцлера была поддержана абсолютным большинством депутатов рейхстага и он говорит «от имени германского правительства и германского народа». Это были обязательные части, содержавшие ответы на вопросы президента. Их ожидали, и немцы не могли обойти их стороной. Но главное в германском послании, его «изюминка», содержалось в двух средних абзацах. Во-первых, по настоянию армейского руководства в письме упоминалось о том, что германское правительство ожидает, чтобы правительства стран Антанты также приняли программу Вильсона. Этим пунктом Людендорф пытался подстраховаться от неожиданностей со стороны союзников США. Но самое интересное было в третьем абзаце. Там подтверждалась готовность эвакуировать войска с занимаемых территорий других стран, и президенту предлагалось созвать смешанную комиссию, которая рассмотрела бы детали вывода армии.

Подвох, содержавшийся в последнем предложении, был очевиден. Непонятно, на что рассчитывали немцы, прося Вильсона собрать «смешанную комиссию»? Разве что на неопытность и благие намерения американского президента. Смысл германского плана заключался в том, чтобы под аккомпанемент обсуждений и споров в комиссии получить возможность спокойно вывести армию из-под ударов, перегруппировать ее и занять выгодные для дальнейшего противостояния позиции. Война затянулась бы, а там, глядишь, и условия перемирия стали бы совсем другими. Хитрость, однако, не удалась. 14 октября последовал американский ответ, где говорилось, что «никакое решение не может быть одобрено правительством Соединенных Штатов, если только оно не обеспечивает и не гарантирует упрочения нынешнего военного превосходства армий Соединенных Штатов и их Союзников на суше». Поэтому американцы предлагали обсуждать вопросы вывода германских войск и военные аспекты перемирия с командующими союзных армий 119. Вильсон прикрывал последнюю лазейку для Верховного командования германской армии. В довершение всего президент обвинял германскую монархию в агрессивной сущности и предлагал немецкому народу «изменить это», то есть фактически призывал к отмене монархии. Понятно, почему Макс Баденский назвал это послание «ужасным документом», не оставлявшим ничего от той посреднической миссии, которую «провозгласил президент уже после вступления Америки в войну» 120.

Зато Союзники могли теперь успокоиться. Президент отдавал инициативу в руки военных. Лондонская The Times в редакционной статье от 16 октября с удовлетворением отмечала, что ответ Вильсона «ставил точку на идее дискуссии вокруг условий перемирия, а это — все, что требовалось» 121. Более того, Вильсон предоставлял возможность Антанте затронуть еще один важный вопрос, который был полностью обойден в «Четырнадцати пунктах» и дальнейших дополнениях — вопрос о германском флоте. В письме президента затрагивались вопросы жестокости действий Германии, как на суше, так и на море. На суше немцы часто опустошали местность, которую покидали их войска, увозя с собой все ценное имущество и взрывая железные дороги и оставляемые производственные мощности. На море германские подводные лодки, в противовес английской политике блокады, давно вели тотальную войну против всех судов противника, включая торговые и пассажирские. В новом письме президент предупреждал, что пока это не прекратится, Союзники не станут говорить с Германией о перемирии.

Проблема германского флота волновала больше всех английское Адмиралтейство, что было понятно, учитывая довоенную гонку военно-морских вооружений между Англией и Германией. То, чего английским адмиралам не удалось сделать во время единственного крупного морского сражения в годы войны у берегов Ютландии в мае-июне 1916 года, они задумали достичь путем добавления морских требований к условиям перемирия. Вначале речь шла только о германских подлодках. Это было естественно, поскольку от их действий Союзники несли огромные потери. Правда, к октябрю 1918 года подводный флот Германии существенно снизил свою активность. Если в апреле 1917 года немецкие подлодки пустили ко дну торговые суда противников и нейтралов общим тоннажем 850 тысяч тонн, то в августе 1918 года эта цифра составила 280 тысяч тонн, а в октябре упала до 120 тысяч тонн 122. В подавляющем большинстве это были торговые суда, но 12 октября, буквально накануне появления второй ноты Вильсона, немцы подставились, зачем-то потопив пассажирский пароход Leinster, курсировавший между Англией и Ирландией. Погибли 450 пассажиров, среди которых оказались и американцы. Вильсон не на шутку разозлился, а британское Адмиралтейство получило отличный повод увеличить свои требования.

19 октября на заседании английского кабинета, рассматривавшего условия перемирия, пожаловал Первый морской лорд адмирал Уимисс и объявил о требованиях Адмиралтейства и командующего Большим флотом адмирала Битти. Последний требовал сдачи практически всего германского флота во главе с его флагманом, супердредноутом «Баден». Адмиралтейство требовало чуть меньше, и это, по мнению Уимисса, должно было убедить кабинет в умеренности требований морского ведомства. Кабинет был шокирован требованиями адмиралов. В начале октября в Париже Союзники говорили о сдаче Германией 60 подводных лодок. И все. Ее надводный флот должен был вернуться в домашние порты и оставаться там под наблюдением Союзников. Теперь британским адмиралам хотелось воспользоваться моментом и получить гораздо больше. «Это же означает униженную капитуляцию», — только и смог произнести Ллойд Джордж. Уимисс подтвердил. «Только нация, разбитая в пух и прах, согласится на такие требования», — возразил премьер-министр 123. Ллойд Джорджа поддержал британский главнокомандующий фельдмаршал Хейг, опасавшийся, что слишком жесткие морские требования заставят немцев отвергнуть все условия в целом. С этого момента начались дебаты, сначала только в английском кабинете, а затем и с участием Союзников, относительно требований британских адмиралов. Против чересчур завышенных требований выступали практически все, но Адмиралтейство упорно стояло на своем. Уимисс доказывал оппонентам, что флот противника за годы войны стал гораздо мощнее. Германия вступила в войну с 13 дредноутами, убеждал он сомневающихся, а сейчас, включая заложенные на верфях, у нее их уже 25. Такая же ситуация наблюдается и с другими типами кораблей. Германский флот будет оставаться постоянной угрозой для мира 124. В ответ британские адмиралы слышали со всех сторон, что войска не поймут, почему им надо будет сражаться и дальше лишь за то, чтобы лишить Германию флота, если немцы отвергнут такие требования. «Вам осталось только потребовать у кайзера его последние брюки», — негодовал Клемансо 125. Англичане настаивали уже не на интернировании, как вначале, а на передаче им германского флота. «Что намерены сделать Союзники с теми кораблями, которые они отнимут у Германии?» — поинтересовался полковник Хауз. «Они их поделят. Можете их утопить, если хотите», — неуверенно ответил Ллойд Джордж, явно уставший от домогательств своего Адмиралтейства 126. Британских адмиралов с оговорками поддерживали только их французские коллеги. Даже американский адмирал Бенсон, выполняя инструкцию своего президента, выступал против.

Споры вокруг требований по германскому флоту длились дольше всего. Лишь 4 ноября Союзники пришли к согласованному решению. В этот день Военный совет, уступая требованиям британского Адмиралтейства, согласился на передачу большей части германского флота под контроль Союзников. Дабы избежать совсем уж унизительной процедуры сдачи флота, немцам предписывалось разоружить и интернировать корабли и подводные лодки в нейтральных портах, которые укажут им Союзники. Для Германии, чей флот превзошел британский в Ютландском сражении, это было всего лишь чуть менее позорно. Не сумев уничтожить германский флот в открытом бою, британцы «победили» его условиями Компьенского перемирия.

Слухи о дискуссии между Союзниками о судьбе германского флота доходили до немецких адмиралов. В условиях постоянной критики в Германии действий флота, который обещал предотвратить доставку американских частей в Европу и не выполнил этого, германские адмиралы решились на отчаянный шаг. Не поставив в известность о своих планах ни Верховное армейское командование, ни кайзера, ни канцлера, начальник Морского штаба адмирал Рейнгард Шеер, командовавший германским флотом во время Ютландского сражения, 21 октября дал задание другому адмиралу, командующему океанским флотом Францу фон Хипперу подготовить корабли к решающему бою с англичанами. Это была «безнадежная затея», предпринятая «во славу германского флота» 127. Адмиралы решили, что пусть лучше германский флот погибнет в сражении с англичанами, чем будет захвачен Союзниками без боя. Хиппер, соблюдая максимальную осторожность, начал готовить план решающего сражения, которое должно было пройти в Ла-Манше, между Антверпеном и устьем Темзы, в самом конце октября. Но тайны сохранить не удалось. Об адмиральском плане узнали моряки в Киле и подняли бунт. Никаких «революционных мыслей» в головах бунтовщиков изначально не было. Морякам просто не хотелось погибать без внятной цели, за одну лишь славу, тогда, когда мир вот-вот должен был наступить. Так, совсем не революционно, начиналась ноябрьская революция в Германии.

Тем временем 17 октября в Берлине прошло расширенное заседание военного кабинета, на котором присутствовали руководители армии и флота. Стенограмму этого совещания опубликовал в своих воспоминаниях канцлер Макс Баденский, который и вел его. Главной задачей было в очередной раз определить степень боеготовности армии и ее способности противостоять успешному наступлению Союзников. На этот раз с учетом пожеланий Вильсона договариваться о военных аспектах с военным командованием Союзников и требования прекратить подводные атаки. Совещание, естественно, было закрытым, и Людендорф мог позволить себе откровенные высказывания. Его первоначальные планы мирной передышки для закрепления армии на новых позициях и получения пополнений рушились. Переговоры о перемирии в условиях постоянного отступления под ударами противника уже не представлялись Верховному командованию желанным выходом, а договариваться с Фошем армия считала потерей лица. «Время обращаться к Фошу еще не пришло, — заявил военный министр Пруссии генерал Генрих Шош. — Это означало бы признать наше поражение» 128. Укоренившееся в головах германских генералов историческое предубеждение против французов было слишком сильным. С другой стороны, армия по-прежнему не давала никаких гарантий того, что выстоит под натиском врага. Людендорф, правда, заявлял, что «если армия выдержит следующие четыре недели, до наступления зимы, мы сможем выйти из этого (кризиса)» 129, но сам же оговаривал это разными условиями, среди которых едва ли не главным называлась удача. Как суммировал эволюцию взглядов армейского руководства Конрад Хауссманн, министр-прогрессивист в коалиционном кабинете князя Макса, «их (армии. — И. Т.) прежняя идея заключалась в том, что дипломатия должна помочь избежать военной катастрофы. Теперь они считают, что лучше военная катастрофа, чем принятие унизительных условий. Большая перемена» 130. Людендорф никак не хотел связывать себя и армию с любыми намеками на поражение. Даже на предложение князя Макса вступить в прямой контакт с американским военным командованием Людендорф ответил: «Верховное командование находится в руках не американцев, а Фоша. Не лучше ли правительству направить еще один запрос?» 131 Канцлер во многих вопросах разделял взгляды армейского командования, хотя и скептически относился к внезапно возникшему оптимизму Людендорфа. Но подставляться снова Макс совсем не хотел. Как бы то ни было, но по итогам совещания возникла ситуация, когда, по замечанию вице-канцлера Фридриха фон Пайера, германское правительство сделалось ответственным за «проигрыш войны, проигранной до этого» 132.

После войны Людендорф уверял, что именно второе послание Вильсона заставило его окончательно определиться с позицией. Выбор, как писал германский военачальник, у него был невелик. «Нам надо было принять трудное решение, — объяснял Людендорф, — надо было ясно и просто ответить, хотим ли мы сдаться на милость Антанты или правительство призовет народ к последней отчаянной борьбе» 133. Людендорф выбрал второе решение, не дожидаясь одобрения со стороны правительства. Макс Баденский, видя бесперспективность борьбы и стремясь сохранить монархию, после некоторых колебаний принял решение продолжить переговоры. К этому его подталкивала и позиция австрийских союзников, требовавших немедленного заключения перемирия. Основные споры в дни между совещанием правительства и военных (17 октября) и третьим посланием германского правительства Вильсону (ночь на 21 октября) велись в Германии вокруг вопроса прекращения подводной войны. Командование флота выступало категорически против такого шага, считая подводную войну единственным эффективным инструментом, остававшимся у немцев. Адмиралов поддерживало Верховное командование в Спа. Армейское руководство больше волновала не сама подводная война, а вопросы престижа. Удовлетворение новых требований Вильсона, полагали они, может окончательно подорвать моральный дух армии. Как заявил в эти дни Гинденбург, «даже если нас побьют, последствия этого будут не намного хуже тех условий, что нам выдвигают сейчас» 134. Разногласия возникли и внутри кабинета. Чтобы преодолеть их, Зольф предложил совсем уж хитрый вариант — подготовить указ правительства, состоящий из двух частей, где в открытой части говорилось бы о запрете торпедировать только пассажирские суда противника, а в закрытой — о прекращении подводной войны вообще 135. Вильгельм II вначале поддержал адмиралов, но после угрозы канцлера уйти в отставку нехотя занял его сторону. В отставку ушло флотское руководство.

Третье послание германского правительства было очень тонко составлено. Недаром госсекретарь США Роберт Лансинг считал, что президенту надо осторожно отвечать на него 136. Немцы начали с того, что согласились передать вопрос о перемирии в руки военных, но выразили надежду, что все будет происходить под контролем Вильсона. Германское правительство «верит, — говорилось в послании, — что президент Соединенных Штатов не одобрит требований, которые были бы несовместимы с достоинством германского народа или не вели бы к миру и справедливости». Далее немцы отвергали обвинения в бесчеловечном и противоправном ведении морской и сухопутной войны. Но тут же обещали президенту, что армия не будет проводить при отступлении ненужные разрушения, а флот получил приказ не атаковать пассажирские суда. И, наконец, германское правительство объясняло американскому президенту, что оно состоит из представителей всех крупных партий, представленных в рейхстаге, и поэтому отражает мнение народа. Немцы сообщали Вильсону, что в Германии предполагаются дальнейшие законодательные изменения, которые сделают канцлера ответственным напрямую перед рейхстагом, а последний будет участвовать в процедурах объявления войны и заключения мира. То есть Вильсону давали понять, что германская политическая система развивается в сторону демократизации. Таким образом, заключали авторы послания, «предложение о мире и перемирии исходит от правительства, свободного от произвольного и безответственного влияния, и опирающегося на одобрение подавляющего большинства германского народа» 137. Вильсон получил утвердительные ответы на все свои вопросы, и немцы просили его не выпускать контроль за достижением перемирия из своих рук. Президенту было над чем поломать голову. Чем ближе становилось достижение перемирия, тем больше все понимали, что достичь его на основе январских «Четырнадцати пунктов» было невозможно. То, что всех устраивало в начале процесса, при его завершении уже не годилось. Вильсону надо было жертвовать либо своими принципами, либо перемирием.

В том, что касалось соглашения с Австро-Венгрией, Вильсон уже изменял свои «Четырнадцать пунктов». 19 октября он прямо написал австрийцам, что развитие событий вынуждает его изменить десятый пункт своей январской программы, требовавший предоставления автономий народам, населявшим Двуединую монархию. Теперь президент выступал за полную независимость чехословаков и югославов. С Австро-Венгрией Вильсону было проще. Националистические устремления славянских народов, населявших Дунайскую империю, осуществились бы и без вмешательства президента. С исторической точки зрения Австро-Венгрия была обречена, и никто не смог бы упрекнуть в ее развале американского президента. К тому же мир с Австро-Венгрией был куда менее важен для окончательной победы Союзников, чем мир с Германией. О том, как непросто было Вильсону подготовить ответ, говорит хотя бы то, что он впервые созвал для этого правительство в Белом доме. Предыдущие ответы Вильсон готовил вдвоем с Хаузом, но того уже не было в Вашингтоне — он плыл в Европу, чтобы представлять там своего президента при оформлении перемирия и подготовки мирной конференции. Со всех сторон на Вильсона оказывалось давление. Европейцы предупреждали его об ошибке пойти на поводу у немцев. Большинство сенаторов призывали прекратить поиски компромиссов и требовать от Германии капитуляции. В то же время собственное правительство советовало положительно отреагировать на последнее послание из Берлина.