Чтение онлайн

Вильсон выбрал жесткий вариант ответа, теперь уже прямым текстом объяснив немцам, что вести дальнейшие разговоры о перемирии им следует с военным командованием Союзников в Европе. Он решил раз и навсегда избавить себя от упреков в отходе от собственных мирных принципов и переложить всю дальнейшую ответственность за судьбу перемирия на плечи Антанты. Не последнюю роль в этом сыграла жесткая позиция многих влиятельных политиков, журналистов и общественное мнение в самой Америке. Теперь уже военные должны были выработать условия перемирия. «После того как такие условия будут предложены, — говорилось в третьем послании президента от 23 октября, — их принятие Германией станет лучшим конкретным свидетельством безоговорочного одобрения тех условий и принципов мира, с провозглашения которых все началось». Историческое место своим «Четырнадцати пунктам» Вильсон, на всякий случай, определил сам. Чтобы отсечь от дальнейшего участия в разговорах о перемирии всех германских сторонников «почетного мира», под которыми Вильсон подразумевал, прежде всего, кайзера и его военное окружение, президент предупреждал, что с ними может идти речь лишь о капитуляции. Если сейчас или в дальнейшем при обсуждении мирного соглашения Союзникам придется «иметь дело с военным руководством или монархической властью Германии, — предупреждало послание, — вопрос будет стоять не о мирных переговорах, а о капитуляции» 138. Точки над «i» были расставлены, и теперь у Германии не оставалось шансов добиться почетных условий дипломатическим путем.

После того как новые условия Вильсона стали известны в Германии, у Людендорфа и Гинденбурга осталось два выхода — уйти в отставку или открыто выступить против дальнейших переговоров с Союзниками. Генералы выбрали второй путь. 24 октября в Спа было подготовлено обращение к войскам, в котором говорилось: «Ответ Вильсона требует военной капитуляции, поэтому он для солдат неприемлем... Он является свидетельством того, что слова “справедливый мир” употребляются нашими противниками только для того, чтобы ввести нас в заблуждение и сломить нашу силу сопротивления. Ввиду этого ответ Вильсона для нас, солдат, может лишь явиться указанием на необходимость крайнего напряжения сил для продолжения сопротивления» 139. Вокруг этого обращения ходило много домыслов. Было оно подписано обоими генералами или только одним из них, и кем именно? Являлось ли целью обращения содействие более решительной позиции правительства или оно означало окончательный разрыв руководства армии с политиками в Берлине? (В то время в Германии ходило много разговоров о необходимости появления военного диктатора.) Что собирались предпринять два генерала дальше? Однако все это не так важно в свете последовавших событий. 25 октября Людендорф и Гинденбург отправились в Берлин, чтобы довести свою позицию до кайзера. Канцлер отказался присутствовать на этой встрече, отправив вместо себя вице-канцлера Фридриха фон Пай-ера. Вильгельм II разделял, конечно же, взгляды армейского руководства. «Правильным и наиболее целесообразным разрешением вопроса об управлении страной, — написал кайзер позднее, — была бы отставка князя Макса и назначение на его место более сильной личности» 140. Но опасаясь нового политического кризиса в стране, Вильгельм отправил в отставку Людендорфа. Гинденбурга, чтобы не сеять смятения в армии, кайзер попросил остаться.

Теперь у князя Макса не осталось серьезных оппонентов в вопросах достижения перемирия. «После увольнения генерала Людендорфа, — отметил Макс Баденский в воспоминаниях, — я решил, что дорога для ответа Вильсону в соответствии с моими собственными представлениями стала открытой» 141. Он ошибся, хотя и не намного. Влиятельных противников перемирия действительно больше не оставалось. Но многие члены правительства были готовы идти гораздо дальше канцлера в уступках Союзникам. В коалиционном кабинете не всем понравилось то, что князь Макс сделал ключевой мыслью проекта своего ответа противопоставление понятий «перемирия» и «капитуляции» 142. Министры боялись, что это может оттолкнуть Вильсона. Особенно упорствовал Маттиас Эрцбергер, убеждавший всех, что можно заключить перемирие на плохих условиях, но добиться затем почетного мира 143. Он еще не знал тогда, что подписывать «плохое перемирие» выпадет именно ему. 27 октября скорректированная министрами четвертая и последняя нота германского правительства, предшествовавшая перемирию, была отправлена Вильсону. «Президенту известно о далеко идущих переменах, уже произошедших и продолжающих осуществляться в Конституции Германии, — сообщалось в послании. — Переговоры о мире будут вестись народным правительством, в руках которого сосредоточена вся решающая власть, как реальная, так и конституционная. Военная власть также подчиняется правительству. Германское правительство ожидает теперь предложений о перемирии, которое должно стать первым шагом на пути к справедливому миру, такому, что был очерчен Президентом в его воззваниях» 144. Канцлер явно переоценивал власть и возможности своего правительства, но ему необходимо было придать себе дополнительный вес накануне решающих переговоров с Союзниками.

Все последующие дни канцлер был занят, главным образом, безуспешными попытками добиться отречения Вильгельма II и спасти этим актом, как он полагал, монархию. Страны Антанты в это же время дорабатывали согласованную позицию по условиям перемирия. 5 ноября германское правительство получило последнее послание Вильсона, ставившее точку в длившейся больше месяца переписке. Президент сообщал, что Союзники «поручили маршалу Фошу принять уполномоченных представителей германского правительства и передать им условия перемирия» 145. Вильсон по-прежнему убеждал самого себя, что перемирие будет достигнуто на основе его январских пунктов (ни Антанта, ни Германия уже не обращали на это внимание, понимая, что первоначальные мирные принципы президента претерпели существенные изменения). Вильсон не раскрывал в своем письме всех карт, но немцы могли быть уверены, что их ждут крайне жесткие условия, больше похожие на капитуляцию. Отказаться от дальнейших переговоров, как предлагал ранее Людендорф, было уже невозможно. Не только народ, но и армия внимательно следили за развитием ситуации и ожидали скорейшего прекращения бойни. Оставалось решить, кому правительство доверит сомнительную «честь» возглавить германскую делегацию для подписания перемирия. Выбор пал на Эрцбергера.

Еще накануне отъезда германской делегации в Компьен, 6 ноября, ее должен был возглавлять генерал фон Гунделл, кандидатура которого была ранее одобрена кайзером. Но в самый последний момент в Берлине решили иначе. Сменившему Людендорфа новому обер-квартирмейстеру генералу Грёнеру, как и его предшественнику, совсем не хотелось отождествлять армию с достижением перемирия, тем более когда стало понятно, что его условия будут крайне жесткими для немцев. «Я мог только приветствовать такой ход событий, — вспоминал позже Грёнер, — при котором армия осталась бы как можно меньше вовлеченной в эти несчастные переговоры, от которых не приходилось ожидать ничего хорошего» 146. Канцлеру Максу также нужен был гражданский человек во главе делегации. Такой, которого можно было бы контролировать из Берлина, и не бояться неожиданного вмешательства в переговоры Ставки и кайзера из Спа. Кандидатура Эрцбергера, которому предложили возглавить делегацию лишь днем 6 ноября, устроила, в конечном итоге, всех. Сам Эрцбергер, по понятным причинам, согласился на эту миссию безо всякой радости. Бедняга прибыл на берлинский вокзал «весь бледный от волнения», вспоминал Грёнер 147. Но кто-то должен был взять ответственность на себя.

7 ноября берлинские газеты опубликовали прокламацию канцлера Макса Баденского об отправке германской делегации на переговоры с противником о перемирии. Князь Макс призывал сограждан к сохранению порядка и дисциплины, отсутствие которых могло серьезно ослабить германские позиции на переговорах. В стране уже начинались революционные выступления, и правительство пыталось сбить их, обещая скорый конец войне. Среди прочего, в прокламации говорилось, что противники Германии согласились с «Четырнадцатью пунктами» президента Вильсона и маршалу Фошу поручено довести до сведения германской делегации условия перемирия. Это делает возможным, уверял соотечественников Макс Баденский, одновременно с прекращением военных действий сразу начать переговоры о мире 148.

О дальнейших событиях подробно рассказано в начале этой главы. Маттиасу Эрцбергеру пришлось подписать условия перемирия, оказавшиеся намного хуже тех, что он мог себе представить. В Компьене Германию ожидало унижение, не имевшее ничего общего с «принципами справедливости» президента Вильсона. Именно так, когда улеглась первая эйфория от ощущения мира и завершилась ноябрьская революция, условия Компьенского перемирия были восприняты подавляющим большинством граждан Германии. Союзники даже не отменили продовольственную блокаду Германии. Немцев ставили на колени. Если пытаться отследить первый шаг в сторону новой мировой войны, то он был сделан 11 ноября 1918 года в Компьене. Оставалась, правда, надежда, что положение сможет исправить справедливый мирный договор.

А могло ли все пойти по-другому? Могла ли германская армия, как того желали ее начальники, зацепиться в обороне и простоять еще хотя бы месяц? И что случилось бы через этот месяц? Могли бы немцы, устояв в ноябре, ожидать от Антанты иных, более почетных для себя условий перемирия? Все эти и подобные им вопросы, которыми любили задаваться политики, а вслед за ними и историки того времени, носят, конечно же, умозрительный характер. История пошла так, как она пошла. И все-таки совсем не затронуть эти вопросы нельзя. В том состоянии, в котором пребывали осенью 1918 года германская армия и общество в целом, другой исход военного противоборства был невозможен. Еще месяц боев вылился бы, скорее всего, в полное разложение германской армии. Революция дома, отсутствие пополнений, продовольствия и боеприпасов не предусматривали никакого иного развития событий. Были бы лишь десятки или сотни тысяч новых жертв с обеих сторон, которые ничего принципиально не изменили бы. Условия перемирия после этого могли быть только жестче. Правда, тогда поражение стало бы настолько очевидным, что уже не могло бы оспариваться никем в Германии. У немцев был единственный шанс избежать и разгрома, и унизительного перемирия — добиться почетных условий усилиями своей дипломатии. Не получилось. Зато армейскому руководству удалось создать опасную легенду — армия не проиграла, она осталась непобежденной, а позорное перемирие — результат заговора против Германии ее внешних и внутренних врагов. Эта легенда стала одним из главных итогов прекращения боевых действий Первой мировой войны.

Сразу после подписания перемирия германское правительство снова обратило взор на американского президента. Если условием окончательного снятия блокады Союзники называли заключение мирного договора, то надо было скорее начинать переговоры о нем. «Теперь, когда перемирие подписано, — говорилось в послании Вильсону от 12 ноября, — германское правительство просит президента Соединенных Штатов инициировать переговоры о мире. Поскольку эта задача не терпит отлагательств, правительство предлагает рассмотреть вопрос о заключении предварительного мира и просит сообщить о времени и месте таких переговоров. Ввиду угрожающей нехватки продовольствия германское правительство придает особую важность немедленному началу этих переговоров» 149. Круг замыкался. Десять месяцев назад Вудро Вильсон изложил свои знаменитые «Четырнадцать пунктов». В октябре Германия выразила готовность принять их. Теперь Вильсона просили пойти дальше, несмотря на то что немцы вполне могли чувствовать себя обманутыми предыдущими инициативами президента Соединенных Штатов. Но на державы Антанты надежд у Германии было еще меньше.

Союзники стали собираться в Париже еще до заключения перемирия. Одним из первых 26 октября прибыл представитель американского президента полковник Хауз. В задачи, поставленные перед ним Вильсоном, кроме участия в выработке окончательных условий перемирия, входила и подготовка мирной конференции, которую намечалось провести в столице Франции. Американцы одними из последних вступили в мировую войну, не особенно представляя себе в тот момент ни глубины европейских проблем, ни путей их решения. Лишь через полгода, в сентябре 1917 года, Вильсон понял, что Америке неплохо было бы глубже вникнуть в суть раздиравших Европу противоречий и попытаться более четко определиться с собственной позицией. Вильсон попросил Эдуарда Хауза собрать для этого закрытую и неформальную группу экспертов, которая «с минимальной публичностью» проанализировала бы ситуацию и смогла бы, «не побуждая преждевременных ожиданий мира», помочь президенту разобраться с «внешними и внутренними составляющими политики европейских и азиатских держав и их различных зависимостей» 1. Первым осязаемым результатом работы этой группы экспертов стала подготовка материалов к январским тезисам Вильсона, получившим известность как его «Четырнадцать пунктов». В дальнейшем американские эксперты продолжали изучать и разрабатывать различные составляющие общей проблемы мирного урегулирования, и в октябре 1918 года в столицу Франции вместе с полковником Хаузом прибыла большая группа специалистов, хорошо подготовленных к участию в мирной конференции. В нее входили не только военные и дипломаты, но также известные представители ученого сообщества, юристы и бизнесмены.

К началу работы конференции американцы распределили своих специалистов для работы по трем направлениям, которые должны были стать главными на переговорах в Париже 2. Первое направление касалось территориальных вопросов, то есть пересмотра существовавших в Европе на момент начала войны границ. Поражение Германии и Болгарии, развал Российской, Турецкой и Австро-Венгерской империй делали обсуждение этих вопросов неизбежным. Собственно говоря, становление национальных границ в рамках рухнувших империй уже происходило «явочным» порядком. «Поляки, чехословаки, украинцы, югославы, черногорцы, сербы, албанцы, — все нации Центральной Европы и Балкан фактически уже воюют или собираются воевать друг с другом, — записал в дневнике госсекретарь США Роберт Лансинг. — Как Российская, Австрийская и Германская империи распались на национальные группы, так и великая война распалась на много мелких войн» 3. Мирная конференция должна была уточнить новое размежевание и придать ему законный вид. Это было совсем непросто. «На поверхность постоянно всплывают “угнетенные нации”, — писал своей жене из Парижа один из военных советников Вильсона, — и как только они появляются, то тут же спешат к чьему-либо горлу. Они как москиты — злобные с самого рождения» 4. В 1919 году «миротворцы много говорили о создании и ликвидации государств... Они могли оказывать влияние угрозами и обещаниями признать их или нет. Они могли достать карту и подвинуть границу в ту или иную сторону, и в большинстве случаев их решение принималось» 5.