Чтение онлайн

Ждать ответа кайзера его канцлер уже не мог. Ситуация в столице, где на улицы вышли тысячи рабочих, грозила полностью выйти из-под контроля. Князь Макс решил предпринять последнюю попытку сохранить монархию, пожертвовав кайзером и его наследником. Очень важно было не допустить восстания в столице. Иначе власть неминуемо перешла бы к группе германских большевиков, так называемым спартаковцам. Около полудня 9 ноября телеграфное агентство Вольфа распространило следующий манифест канцлера: «Кайзер и Король принял решение отречься от трона. Канцлер остается на своем посту до тех пор, пока не будут урегулированы вопросы, связанные с отречением кайзера, отказом от трона наследного принца Германской империи и Пруссии и установлением регентства. Канцлер намерен предложить будущему Регенту назначить господина Эберта (лидера социал-демократов. — И. Т.) новым канцлером и подготовить Указ о проведении немедленных выборов в Национальное конституционное собрание, которое окончательно решит вопрос о будущей конституции германского народа» 19. Уловка канцлера, однако, не сработала. Почти сразу вслед за опубликованием так называемого манифеста на Вильгельмштрассе явилась делегация социал-демократов и потребовала от Макса Баденского передачи власти новому кабинету во главе с Эбертом. Немного посовещавшись с присутствовавшими министрами, канцлер спросил, готов ли Эберт немедленно взять власть? Тот ответил утвердительно. «Тогда мы должны сейчас решить вопрос с регентством», — продолжил князь Макс. «Теперь это слишком поздно», — ответил Эберт 20.

Пока Макс Баденский решал на Вильгельмштрассе вопросы передачи власти Эберту, другой лидер социал-демократов, Филипп Шейдеман, в два часа пополудни со ступеней Рейхстага провозгласил образование в Германии республики. Судьба династии Гогенцоллернов была решена. Но никакого акта отречения к этому времени получено не было. Более того, примерно в то же время, что Шейдеман объявлял о создании республики, бывший статс-секретарь по иностранным делам Пауль фон Гинце, находившийся вместе с кайзером в Спа, зачитал по телефону сдававшему свои полномочия канцлеру Максу долгожданный текст заявления Вильгельма II. Оно состояло из пяти пунктов и носило крайне противоречивый характер. Кайзер сразу заявлял о своем согласии на «немедленное заключение перемирия, даже до того момента, когда условия этого перемирия станут известны» 21. Казалось бы, это наделяло германскую делегацию в Компьене чрезвычайными полномочиями, но непонятен был статус кайзера. В заявлении Вильгельма упоминалось лишь о «готовности отречься» от германского кайзерства, сохранив при этом прусскую корону. Говорилось также о передаче верховного командования армией фельдмаршалу Гинденбургу, но опять же после отречения, которого в реальности не происходило. Ну, и самое главное — все эти противоречивые моменты содержались в устном послании, зачитанном по телефону. Получалась полная неразбериха. Кайзер говорил о готовности уйти, но не уходил. Социал-демократы провозгласили в Германии республику, но насколько она жизненна, никто не знал. Наконец, канцлер уходил в отставку, но непонятно было, насколько легитимен его преемник. Все властные структуры Германии выступали «за» подписание перемирия практически на любых условиях. Но не было ясно, насколько они имели право говорить от лица государства. И сами немцы хорошо понимали это. Как сообщил в телеграмме от 9 ноября кайзеру статс-секретарь по иностранным делам Вильгельм Зольф, в сложившейся ситуации «правительство уже не будет иметь полномочий вести дальше переговоры с Антантой» 22. Под вопросом оказалась не только правомочность подписи германской делегации в Компьене, но и уверенность Союзников в том, что подписанное соглашение будет впоследствии соблюдаться Германией.

Если уж сами немцы не могли до конца разобраться с тем, что происходило в их стране, то Союзники и подавно не понимали, что творилось в Германии. Им было крайне необходимо получить германскую подпись под соглашением о перемирии. Иначе у них самих могли возникнуть проблемы. Но Союзникам было также важно, чтобы эта подпись была легитимна, а власть в Германии, у кого бы она ни находилась, была готова и имела силы выполнить условия перемирия. На соблюдение всех юридических тонкостей практически не оставалось времени. Срок, предоставленный немцам для ответа, истекал менее чем через сутки. В такой ситуации страны Антанты решили пожертвовать легитимностью и довольствоваться ее видимостью, если им будет гарантировано выполнение продиктованных условий. Со своей стороны, германская делегация и особенно возглавлявший ее Маттиас Эрцбергер совершенно не горели желанием брать основную ответственность за принимаемое решение на себя, к чему неизбежно толкала логика Союзников. Без одобрения из Берлина и Спа германская делегация не собиралась ничего подписывать. «Мы оказались в обескураживающем положении, — вспоминал Эрцбергер. — Армия требовала перемирия любой ценой. С другой стороны, мы не хотели подписывать соглашения, условия которого Германия не могла бы выполнить. В конце концов мы решили так: если правительство уполномочило нас подписать перемирие, значит, у него были силы его выполнить. По крайней мере, с материальной точки зрения» 23.

В самой Германии практически все представители власти, как старой, так и новой, желали скорейшего заключения перемирия, чтобы можно было сконцентрироваться на решении внутренних проблем, прежде всего, на подавлении революции. Вечером 10 ноября, буквально «на флажке», германская делегация в Компьене получила переданные через французское командование две радиограммы — из Берлина и Спа. Первая из них была очень краткой: «Германское правительство — германским уполномоченным при Главном командовании Союзников. Германское правительство принимает условия перемирия, поставленные ему 8 ноября». Телеграмма имела странную подпись — «Имперский канцлер, 3084» 24. У французов не было уверенности ни в подлинности телеграммы, ни в компетенции лица, ее отправившего. Поэтому генерал Вейган на всякий случай уточнил этот вопрос у Эрцбергера. Тот сразу дал свои заверения. Как доказательство подлинности радиограммы, Эрцбергер указал на четыре цифры (3084), стоявшие после подписи канцлера. По его словам, это было условным кодом, подтверждавшим подлинность сообщения. Французы с радостью поверили этому. Между тем Эрцбергер, скорее всего, даже не знал, кто скрывался за подписью «имперский канцлер». И уж, конечно, он не мог знать, какой полнотой власти обладал «канцлер на два дня» Фридрих Эберт. Более того, высказывалась версия, что Эберт, целиком занятый в эти дни формированием нового правительства, одобрил текст своего послания уже постфактум, а изначально его подготовили в Спа 25.

Вторая радиограмма, полученная Эрцбергером вечером 10 ноября, информировала германского уполномоченного, что имперский (!) канцлер провозглашенной Республики уведомил Верховное командование в Спа об одобрении условий перемирия и санкционировал германскую подпись под соглашением. Эрцбергеру предписывалось сделать Союзникам заявление, указывающее на опасность усиления в стране голода в связи с оставлением армейских продовольственных запасов на территориях, покидаемых германскими войсками. Эта радиограмма также не делала германскую подпись более легитимной и оставляла сомнения в способности правительства выполнить взятые обязательства. Она вообще была очень хитро составлена. Переданная из Спа, она в то же время оставляла армейское командование и фельдмаршала Гинденбурга в стороне от ответственности за то, что в ней говорилось. «Германское правительство сообщает Главному командованию для передачи Эрцбергеру нижеследующее», — было написано в ее преамбуле. Чуть дальше следовала фраза, которую можно было трактовать по-разному. «Германское правительство, — прочитал Эрцбергер, — приложит все силы к тому, чтобы выполнить условия перемирия» 26. Сообщение поступило из Спа, и можно было предположить, что армейское руководство его одобряет и поддерживает. Это не делало германскую делегацию в Компьене более легитимной, но, по крайней мере, добавляло уверенности в том, что условия соглашения будут выполнены. Однако прямо об этом нигде не говорилось. Гинденбург уводил армию от какой-либо ответственности за принятие унизительных условий перемирия. В дальнейшем, в своих воспоминаниях П. Гинденбург предпочел вообще ничего не говорить о своем участии в достижении перемирия. «Многое происходит в эти дни и часы темным, неясным путем, — напустил он тумана и пафоса в события, происходившие, в том числе, и в его Ставке, во время переговоров о перемирии, — но, надеюсь, ни одно из этих событий не ускользнет в свое время от всеобличающего света истории» 27. Так рождался миф о непричастности германской армии к подписанию соглашения о перемирии.

Впрочем, совсем уйти от обсуждения условий перемирия Гинденбург не мог. Ведь именно ему предстояло выполнять их, выводя германскую армию с занятых ею территорий домой. Поэтому вслед за двумя первыми, «политическими» радиограммами, Эрцбергеру пришло третье, зашифрованное сообщение из Ставки, в котором Гинденбург говорил о том, что некоторые условия Союзников технически невыполнимы, и требовал внести изменения в итоговый текст документа. Он хотел продления срока эвакуации войск на родину до двух месяцев, грозя иначе полным развалом армии, просил одобрения отвода войск правого фланга немецкой обороны через голландский Маастрихт, настаивал на уменьшении радиуса демилитаризованной прирейнской зоны до десяти километров. Кроме того, Гинденбург требовал почетной капитуляции (без сдачи оружия) германских частей в Восточной Африке, сокращения числа передаваемых Союзникам единиц оружия, техники и транспорта. Наконец, новый Верховный главнокомандующий хотел большей ясности в вопросах с германскими военнопленными и продовольственным обеспечением Германии в условиях сохранения Союзниками режима блокады. В случае невозможности решить эти вопросы в Компьене Гинденбург предлагал обратиться напрямую к президенту Вильсону 28.

В два часа ночи 11 ноября маршалу Фошу, оставшемуся ночевать в штабном вагоне, доложили, что германская делегация готова к подписанию документа. В 2:15 члены обеих делегаций снова собрались вместе за столом переговоров. Началось завершающее постатейное обсуждение текста соглашения. На этот раз дискуссии были очень упорными. Германской делегации нечего было терять — у нее был карт-бланш из Берлина и Спа на самый худший вариант. Антанта, наоборот, боялась провала переговоров и вынуждена была идти на некоторые уступки. «Я старался, — вспоминал потом Эрцбергер, — смягчить каждую статью соглашения о перемирии». Особенно его волновали положения о численности оккупационной армии Союзников и вопросы продолжения блокады Германии 29. В конечном итоге Эрцбергеру удалось добиться ряда уступок. Они не были принципиальными, но для немцев любая из них была важна. Прежде всего Союзники согласились рассматривать возвращаемые Франции территории Эльзаса и Лотарингии не как оккупированные, а как бывшие германские земли. Это освобождало немцев от возможных репараций за оккупацию этих земель. Первоначальная сорокакилометровая демилитаризованная зона на правом берегу Рейна сужалась, как того и требовал Гинденбург, до десяти километров. Последней уступки оказалось не так трудно добиться, потому что многие политики и генералы стран Антанты боялись распространения революционных идей на вводимые оккупационные войска. «Ввод войск в Германию равнозначен вхождению в зону эпидемии холеры», — весьма образно заметил Ллойд Джордж 30. По той же самой причине Эрцбергеру удалось убедить Фоша не требовать скорого вывода «зараженных большевизмом» германских войск из оккупированных территорий бывшей Российской империи. Стороны согласились, что эвакуация из России произойдет, «как только Союзники... решат, что для этого настало время» 31.

Кроме того, германской делегации удалось добиться сокращения единиц передаваемых Союзникам вооружений и техники. Вместо 30 тысяч пулеметов в итоговом тексте стояла цифра 25 тысяч, 2 тысячи самолетов были заменены на 1700, а количество передаваемых грузовиков сократилось с 10 до 5 тысяч. Требуемых Союзниками 160 субмарин у Германии просто не было в наличии, и после долгих споров стороны сошлись на цифре 100 (по сути, на все подлодки, что имелись). Срок вывода германских войск был продлен до 31 дня, а срок действия самого перемирия — до 36, с возможной пролонгацией при необходимости. Антанта соглашалась репатриировать германских военнопленных лишь после подписания предварительных условий мира. Наконец, Союзники в весьма неопределенных выражениях соглашалась решить вопрос обеспечения Германии продовольствием 32. Обсуждение последнего вопроса заняло около часа, больше, чем любого другого. Но добиться от Фоша конкретных обязательств Эрцбергер не смог.

В 5:10 утра стороны подписали последнюю страницу текста Компьенского перемирия. Она оказалась 13-й по счету. Подготовка к подписанию всех предыдущих страниц заняла еще несколько часов. Но это была уже чисто техническая работа. Сразу же вслед за подписанием 13-й страницы Эрцбергер сообщил германскому Верховному командованию по радио о заключении перемирия. После того как документ был подписан целиком, Эрцбергер сделал устное заявление, которое ему предписали из Берлина. «Семидесятимиллионный народ страдает, но он не погибнет», — с пафосом завершил глава германской делегации свое короткое выступление. «Замечательно!» — холодно отреагировал Фош 33. Не было никаких рукопожатий. Члены делегаций просто кивнули друг другу на прощание и молча разошлись. В 11:30 поезд с немцами отбыл из Компьена в Тернье, где германская делегация должна была пересесть в свои автомобили, а капитан фон Гейер с полным текстом соглашения вылетел на французском самолете в Спа.

Ровно в 11 часов 11 числа 11 месяца на Западном фронте, как и было предусмотрено Компьенским соглашением, наступила тишина. В течение всех дней, что шли переговоры, военные действия не прекращались. Во время первой встречи с Фошем 8 ноября германская делегация просила Союзников остановить боевые действия на время переговоров. Надо избежать «бесчисленных жертв, которые погибнут напрасно в самую последнюю минуту», — убеждал маршала генерал Винтерфельдт. Но Фош не собирался этого делать. «Невозможно остановить военные действия, — твердо заявил он тогда, — пока германская делегация не примет и не подпишет те условия, которые являются не чем иным, как следствием успешного наступления» 34. Наоборот, 9 ноября Фош разослал трем своим главнокомандующим — Хейгу, Петэну и Першингу, инструкцию ни на минуту не останавливать активные боевые действия. «Враг дезорганизован нашими непрекращающимися атаками и отступает на всем фронте, — писал Фош. — Наше продвижение должно быть продолжено и ускорено. Я призываю Главнокомандующих проявить всю свою энергию и инициативу для достижения решающих результатов» 35. И генералы с маршалами проявляли. 9 ноября британские войска заняли пограничную крепость Мобёж и форсировали Шельду. Германские войска были практически вытеснены из Франции. Они нигде не бежали, но всюду организованно отходили, оставляя Союзникам захваченные еще в 1914 году территории. «Наши войска наступают так быстро, как могут, — записал 9 ноября фельдмаршал Дуглас Хейг в своем дневнике. — Все командиры корпусов требуют больше кавалерии» 36. Так же успешно продвигались вперед и французы с американцами.

Действия Союзников в эти дни вполне объяснимы. Они боялись, что временное затишье даст германской армии шанс организованно отойти и закрепиться на выгодных для себя рубежах. И тогда, если подписание соглашения о перемирии сорвется, союзным армиям придется нести дополнительные жертвы, преодолевая новые немецкие укрепления. Но вот перемирие заключено. Эта новость, которую все солдаты и офицеры воюющих армий ждали уже несколько дней, моментально разнеслась по окопам, вызывая общее ликование. Все радовались, что война закончена и им удалось остаться в живых. Но ликование было преждевременным. Боевые действия и бессмысленные жертвы продолжались ровно до определенного соглашением времени, то есть до одиннадцати часов. И вели эти действия Союзники. Генералы обошли этот постыдный момент стороной в своих воспоминаниях. Дуглас Хейг, например, упомянул лишь о том, что велел строго соблюдать условия прекращения боевых действий 37. Об этом редко писали историки, но факт остается фактом — тысячи без всякого смысла загубленных жизней пришлись на время с пяти до одиннадцати утра, когда соглашение о перемирии уже было заключено. Полковник Кассиус Дауэлл, командир 103-го полка 26-й американской дивизии, получил от начальника штаба своей дивизии приказ о новой атаке на германские позиции 11 ноября в 9:45. «Зачем?» — только и смог произнести в трубку полковник. «На этом настаивают французы», — ответили с другого конца провода. В армии, как известно, приказы не обсуждаются. В 10:35, менее чем за полчаса до наступления перемирия, американцы пошли в атаку на немецкие пулеметы 38. Для многих она стала последней в жизни. Американцев, погибших в последние часы и минуты войны, было так много, что в 1920 году Конгресс США даже провел специальные слушания, пытаясь определить вину собственных генералов в этих жертвах. Но к ответственности никто привлечен так и не был.