Чтение онлайн

Надо сказать, что «Четырнадцать пунктов» американского президента сразу после их оглашения не вызвали бурной реакции в мире. В январе 1918 года Германия совсем не считала себя проигравшей стороной, и идти даже на незначительные уступки, а не то что отдавать добровольно две провинции, она не собиралась. Немцы готовились заключить сепаратный мир с Россией, а значит, для Германии заканчивалась война на два фронта. Теперь можно было целиком сосредоточиться на Западном фронте, что существенно облегчало немцам жизнь. Снабжение Германии также должно было улучшиться, так как немцы готовились поправить нехватку продовольствия за счет территорий, которые они планировали отторгнуть от России. Немецкие политики в конце 1917 — начале 1918 года куда более пристально следили за развитием событий в Англии, где видный представитель консерваторов, бывший министр иностранных дел маркиз Лэнсдаун 29 ноября 1917 года опубликовал в The Daily Telegraph открытое письмо с призывом к миру. Британия не желает уничтожения Германии как великой державы, писал Лэнсдаун. Британия не собирается навязывать германскому народу какую-либо форму государственного правления. Ее должны избрать сами немцы. Британия не отрицает за Германией подобающего ей места среди торговых держав. Британия согласна обсуждать вопрос свободы морского судоходства. Британия желает решить все конфликты мирным путем на основе международных соглашений 59. Назревала политическая сенсация. В Берлине заговорили о возможной замене в Лондоне кабинета Ллойд Джорджа на коалиционное правительство Лэнсдауна-Асквита и изменении британского курса 60.

Все это были, конечно, фантазии. Позже в Англии объяснили появление письма «нервным срывом» и назвали его публикацию «полной неожиданностью даже для друзей и родных» Лэнсдауна 61. Но в Германии предпочитали смотреть на все по-другому. Многие немецкие политики посчитали, что в Англии силы сторонников продолжения войны и приверженцев мира с Германией примерно равны. Будущий канцлер Макс Баденский, например, был уверен, что Лэнсдаун мог бы своей «мирной программой» объединить в то время «подавляющее большинство лейбористов во главе с Хендерсоном, практически всю группу Асквита и значительную часть опытных политиков, балансировавших между консервативной и либеральной партиями» 62. А главное — Лэнсдаун и те, кто стоял за ним, ни словом не упоминали об Эльзасе и Лотарингии. Был, правда, один, неизвестный немцам нюанс. Лэнсдаун в частном письме Бальфуру, написанном незадолго до появления статьи в The Daily Telegraph, говорил о том, что он против «уничтожения или расчленения» Германии. Бальфур ответил ему, что все зависит от того, что именно Лэнсдаун имеет в виду под «Германией»? «Я, конечно, не желаю разрушения и расчленения Германии, — написал Бальфур, — если под “Германией” подразумевается часть Центральной Европы, обоснованно принадлежащая германскому народу. Поэтому я не считаю, что передача Эльзаса и Лотарингии Франции или воссоздание исторической Польши является расчленением. Но немцы думают иначе...» 63 Лэнсдаун и Бальфур не выставляли обсуждение этих «тонкостей» на публику, потому что, как и американцы, прекрасно понимали, что четко заявленная позиция оттолкнет либо Германию, либо Францию. В Берлине же этих «тонкостей» могли не знать и радоваться тому, что Лэнсдаун не упомянул в своем письме в газету об Эльзасе и Лотарингии. Такой расклад при заключении мира, памятуя о выбывшей из борьбы России, позволял бы немцам ощущать себя победителями.

Эти надежды оказались беспочвенными. 5 января 1918 года премьер-министр Великобритании произнес на профсоюзной конференции программную речь о целях Британии в войне. Предварительно Ллойд Джордж провел консультации со многими политиками, представлявшими разные партии и течения в британском обществе. Как писал впоследствии сам премьер-министр, он «принял исключительные меры к тому, чтобы это заявление носило всенародный характер и отражало все оттенки общественного мнения» 64. Выступление Ллойд Джорджа состоялось на три дня раньше известной речи американского президента, в которой были сформулированы «Четырнадцать пунктов», и во многом предвосхитило то, о чем собирался сказать Вильсон. По большому счету, президент США лишь повторил большинство положений британского премьера, дав им порядковые номера. Поначалу, прочитав в газетах опубликованную речь Ллойд Джорджа, Вильсон даже хотел отказаться от произнесения собственной, но затем все же решил выступить 65. Ознакомившись с «Четырнадцатью пунктами» Вильсона, Клемансо, у которого осталось после прочтения много вопросов, скептически покачал головой: «Даже сам Всемогущий Господь ограничился десятью» 66.

История распорядилась так, что в ней остались «Четырнадцать пунктов» Вильсона, хотя в январе 1918 года выступление Ллойд Джорджа приковало к себе гораздо больше внимания. В речи британского премьера также содержались слова о свободе торговли, о необходимости решения колониальных проблем в согласии с коренными народами, о будущей Лиге Наций. Ллойд Джордж говорил о восстановлении полного суверенитета Бельгии, Балканских стран, создании Польского государства, предоставлении автономии народам, населяющим Австро-Венгрию и Турцию. Естественно, Ллойд Джордж не мог обойти вниманием Россию. Он честно признался, что события в России развиваются так стремительно, что делать окончательные выводы очень трудно, но, на всякий случай, подчеркнул, что «мы будем горды до конца сражаться плечом к плечу вместе с новой русской демократией» 67. Хотя вряд ли британский премьер не понимал, что Россия для Союзников утеряна на долгое время, никаких выпадов против нее Ллойд Джордж в январе 1918 года не допускал, оставляя для бывшей союзницы дверь открытой. Были в речи Ллойд Джорджа и пассажи, как будто специально взятые из ноябрьской статьи маркиза Лэнсдауна. «Мы не ведем агрессивной войны против немецкого народа, — заверял не только своих непосредственных слушателей, но и германских политиков британский премьер. — Его руководители убедили немцев в том, что они ведут оборонительную войну против лиги враждебных государств, нацеленных на разрушение Германии. Это не так». Более того, Англия вступила в войну даже не для того, чтобы силой изменить «милитаристскую и автократическую конституцию Германии, являющуюся опасным анахронизмом в двадцатом веке... Этот вопрос должны решать сами немцы» 68.

Не забыл Ллойд Джордж и об Эльзасе с Лотарингией, заявив, что проблема отторгнутых Германией провинций «отравляла мир в Европе полстолетия, и пока она не будет решена, мир не может быть восстановлен». Но в отличие от Лэнсдауна до него и Вильсона — после, британский премьер четко расставил акценты в этом вопросе, обещав «стоять насмерть вместе с французской демократией в требовании пересмотра большого зла, допущенного в 1871 году, когда, без учета пожеланий местного населения, две французские провинции были выдернуты из Франции и помещены в Германскую империю» 69. Хотя и Ллойд Джордж оставлял в этом вопросе поле для маневра. Напоминание об «учете пожеланий местного населения» вполне могло быть применено и ко времени окончания мировой войны. Дело в том, что со времени отторжения Эльзаса и Лотарингии в 1871 году демографическая ситуация в этих провинциях изменилась. В них увеличилось немецкое население, которое в отдельных районах стало преобладающим, возросло количество смешанных браков. В целом французы продолжали оставаться этническим большинством в Эльзасе и Лотарингии, но ситуация была уже не так однозначна, как пятьюдесятью годами ранее. Условия мира, высказанные с интервалом всего в несколько дней премьер-министром Великобритании и президентом США, были очень похожи, но у немцев могло уже тогда возникнуть некоторое предпочтение американскому проекту. Вильсон не был столь категоричен в вопросе Эльзаса и Лотарингии. Некоторые американские историки и вовсе допускают, что его позиция в январе 1918 года «не обязательно означала аннексию Францией утерянных провинций» 70.

Вообще многие положения «Четырнадцати пунктов» были сформулированы столь расплывчато, что допускали различные толкования. Но именно это делало их привлекательными в глазах обеих воюющих сторон. Постоянные дополнения, которые американский президент вносил в свои «пункты» в течение 1918 года (4 принципа от 11 февраля, 4 пункта от 4 июля и 5 уточнений от 21 сентября), еще больше размывали оригинальные предложения 71. У Ллойд Джорджа было все-таки больше ясности.

Дело, однако, заключалось не только в мирных программах Англии и Соединенных Штатов. В самой Германии сторонники войны, во главе которых стояли Гинденбург и Людендорф, не хотели ничего слышать о мире без полной победы и собирались продолжать войну. В начале 1918 года, уверял впоследствии Эрих Людендорф, «войска жаждали наступления и ждали его после развала России с огромным воодушевлением». Армия, считал он, не сомневалась, что «войну можно закончить только наступлением» 72. Своему обер-квартирмейстеру вторил начальник Генштаба. Пауль фон Гинденбург называл мирные условия Союзников равносильными требованию капитуляции Германии. «Не могло быть никаких заблуждений относительно того, что наши противники не поднимут так высоко свои требования, — уверял он. — Стоило лишь раз скатиться по наклонной плоскости уступок, как... единственное, что ждало бы нас, — конец с ужасом осознания того, что мы, не дожидаясь противника, сами парализовали свою волю и армию» 73. Зимой-весной 1918 года германские генералы готовы были говорить о мире лишь с поверженным врагом. Политическое влияние армии и ее руководителей в условиях войны было беспрецедентным, и любые робкие попытки отдельных германских политиков говорить о мире тонули в дружном хоре «патриотов». Чтобы мнение армейского руководства изменилось, нужны были серьезные неудачи на фронте, до которых было еще далеко.

20 марта 1918 года началось общее наступление германской армии на Западном фронте. К этому времени Германия уже имела мирные договора с Россией и Румынией и могла не опасаться за возобновление военных действий на Востоке. Немцы хорошо подготовили наступление, и их армия, преодолевая сопротивление Антанты, медленно, но неуклонно двинулась на Запад. Так продолжалось до середины июля. За четыре месяца наступления германские войска смогли так сильно потеснить армии Союзников, что фронт снова приблизился к Парижу, и речь, как и в 1914 году, опять зашла о скором окончании войны. 19 июня газета Matin призвала правительство эвакуировать из столицы женщин и детей, а военный комендант Парижа генерал М.-А. Гийома тогда же признался английскому послу, графу Дерби, что ожидает возобновления обстрелов города 74. Началось бегство жителей из французской столицы. В первых числах июля новый статс-секретарь по иностранным делам адмирал фон Гинце, приехав в Ставку, прямо спросил Людендорфа, уверен ли тот в окончательном разгроме врага в ходе дальнейшего наступления, и услышал от генерала: «Отвечаю на ваш вопрос категорическим “да”» 75. В июле, правда, Союзникам удалось остановить германское продвижение (снова, как и в 1914 году, в сражении на реке Марне) и стабилизировать фронт, но еще утром 15 июля граф Дерби, отбывая на несколько дней из Парижа в Лондон, отчетливо слышал канонаду 76. Решающим для исхода Первой мировой войны оказалось начавшееся 15 июля германское наступление на Реймс и последовавшее через пять дней контрнаступление Союзников под Амьеном. Интересно, что Людендорф и Фош одинаково оценивали значение этих событий. Первый заявлял накануне решающей схватки, что «если удар по Реймсу будет удачным, мы выиграли войну», а второй говорил своему окружению: «Если немцы преуспеют в наступлении на Реймс, мы проиграли войну» 77. Немцы не преуспели.

После второго сражения на Марне и неудачного наступления на Реймс германские войска в начале августа отошли на старые рубежи, с которых фактически начиналось весеннее наступление. Обе стороны понимали, что германская армия истощена и продолжать активные действия уже не может. Последнее стратегическое наступление немцев вылилось в огромные жертвы для обеих сторон. Но если Союзники могли компенсировать свои потери за счет прибывавших из-за океана свежих американских пополнений, то у Германии не осталось резервов. Окончательное поражение немцев становилось лишь вопросом времени. 13 августа Людендорф признался фон Гин-це, что у него больше нет уверенности в том, что германской армии удастся сломить сопротивление противника и заставить его просить мира. Лучшее, что мог теперь предложить Людендорф, — это «стратегической обороной парализовать волю противника к сопротивлению и таким образом постепенно привести его к сознанию необходимости заключить мир» 78. Армейское руководство Германии больше не говорило о необходимости продиктовать мир поверженному врагу. Пределом мечтаний стало измотать войска Союзников обороной и принудить их самим искать мир. Но речь пока шла исключительно о почетных для Германии условиях, и к «Четырнадцати пунктам» американского президента немцы еще не апеллировали.

Более того, Людендорф и Гинденбург, как могли, препятствовали германским политикам публично обсуждать вопросы мира. Инициатива прекращения боевых действий, по их убеждению, должна была исходить от стран Антанты. Летом 1918 года германское Верховное командование даже спровоцировало на этой почве серьезный внутриполитический кризис. 24 июня статс-секретарь по иностранным делам Рихард фон Кюльман, выступая в рейхстаге, заявил, что успехи германского наступления породили у противников готовность к миру и Германия должна пойти им навстречу. «Вряд ли можно добиться полного прекращения войны, — сказал он, — только военными действиями, не сопровождаемыми дипломатическими переговорами сторон» 79. Это довольно безобидное заявление вызвало болезненную реакцию в Спа. Людендорф и Гинденбург тут же объявили, что подобные мысли деморализуют армию, и потребовали у кайзера немедленной отставки Кюльмана. Вильгельм II, давно знавший Кюльмана и благоволивший ему, вынужден был уступить требованию армейского руководства и назначить 9 июля малоизвестного в стране посланника в Норвегии адмирала фон Гинце новым министром иностранных дел. Этот шаг лишь подлил масла в огонь, поскольку, вопреки сложившейся традиции, кайзер не стал советоваться по поводу нового назначения ни с канцлером, ни с рейхстагом. Сразу раздались многочисленные обвинения в установлении в стране военной диктатуры, которая манипулирует кайзером.

В такой обстановке полной неожиданностью не только для простых обывателей, но и для многих германских политиков прозвучали раздавшиеся осенью отчаянные призывы Людендорфа и Гинденбурга к немедленному заключению перемирия с Антантой. Еще на совещании армейского и политического руководства с кайзером в Спа 13-14 августа Вильгельм II сделал неутешительный вывод. «Генерал Людендорф объявил, что не может больше гарантировать достижение военной победы, — констатировал монарх. — Вижу, что я должен подвести итоги. Мы практически исчерпали свои возможности сделать что-либо. Войну необходимо заканчивать...»80 Кайзеру вторил появившийся в Спа австрийский император Карл, утверждавший, что его армия не переживет еще одной военной зимы. Германское Верховное командование больше не возражало против мира, но настаивало на необходимости ждать удобного момента, под которым подразумевались хоть какие-нибудь успехи на фронте. Пусть даже в обороне. В своих воспоминаниях об августовском совещании в Спа генерал Людендорф писал, что уже тогда он предупреждал о невозможности «склонить противника к миру исключительно оборонительными действиями», ввиду чего «нам надлежало добиваться окончания войны дипломатическим путем» 81. Но в действительности Людендорф и Гинденбург еще полтора месяца продолжали отступать и тянуть время, надеясь на чудо или, как говорил в частных беседах Вильгельм Зольф, «на победу с Божьей помощью» 82.

Эта ставка тоже не сработала, и германская армия продолжала медленно отходить всю вторую половину августа и сентябрь. А тут еще австрийский император Карл стал настойчиво продвигать идею созыва конференции воюющих государств, которая должна была определить цели ведущейся войны и постараться решить их мирными способами. Граф Буриан, австрийский министр иностранных дел, пытался убедить немцев, что такая конференция «заставит многих с противной стороны увидеть, что они сражаются за выдуманные вещи» 83. Конечно, Буриан не был настолько наивен, чтобы всерьез полагать, будто немцев устроят подобные объяснения, а Антанта согласится на такую конференцию, но в Австрии сложилась совсем уж критическая обстановка с продовольствием, и Дунайской монархии надо было любыми способами прекращать войну. Доходило до того, что австрийцы на своей территории реквизировали продовольствие, отправляемое из Румынии в Германию. В середине сентября окончательно развалилась болгарская армия, и Болгария фактически выбыла из числа воюющих стран. Было очевидно, что та же участь в ближайшее время ожидала и Турцию.