Чтение онлайн

Монитор пискнул, и на прямой линии появился первый слабый зубец.

— Он… он живой! — анестезиолог заикалась, не веря собственным глазам, уставившись на экран, как на явление Богоматери. — Пульс есть! Тридцать ударов в минуту и растёт!

— Адреналин, — рявкнул я, не отрывая взгляда от раны. — Миллилитр раствора один к тысяче, интракардиально. Сейчас.

— Интракардиально? — ассистент вытаращил глаза. — Вы хотите ввести адреналин прямо в сердце?

— Именно это я и хочу. И именно это вы сейчас сделаете. У нас нет времени на стандартные протоколы.

Медсестра кинулась к шкафу с препаратами. Её руки тряслись, но она нашла нужную ампулу и наполнила шприц за считанные секунды, двигаясь на чистом адреналине.

Я взял шприц, удерживая рану одной рукой, а другой ввёл адреналин прямо в миокард, в переднюю стенку левого желудочка. Старая техника, почти забытая в современной медицине, вытесненная внутривенными инъекциями и дефибрилляторами. Но иногда старые методы работают лучше новых.

Сердце забилось увереннее. Зубцы на мониторе стали чётче, ритмичнее, набирая силу.

— Сорок ударов… пятьдесят… шестьдесят!.. — анестезиолог считала вслух, её голос дрожал от невозможности происходящего.

— Давление? — спросил я.

— Восемьдесят на пятьдесят и растёт!

Хорошо. Сердце работает. Теперь нужно закрыть дыру, пока оно снова не остановилось.

Я посмотрел на хирурга, который стоял рядом с выражением человека, увидевшего воскресшего мертвеца.

— А теперь, профессор, — мой голос был спокойным, почти дружелюбным, — вы будете шить. Я держу края раны. Вы накладываете швы. Быстро, чётко, без паники. Вспомните, чему вас учили. У вас ровно две минуты, пока адреналин действует.

Он моргнул. Раз, другой, третий. Потом что-то сдвинулось в его глазах, какая-то пелена спала, и он стал тем, кем был когда-то — молодым хирургом, который верил, что может спасти любого.

— Иглодержатель, — его голос окреп, приобрёл командные нотки. — Монофиламентную нить, три-ноль. Живо!

Ассистент, вышедший из ступора, подал инструменты. Хирург начал шить, его руки больше не дрожали, двигаясь с уверенностью и точностью, которые приходят с десятилетиями практики.

Я держал края раны, раздвигая ткани, чтобы дать ему доступ, направляя иглу в нужные точки. Анестезиолог стабилизировала показатели, вводя препараты для поддержания давления и сердечного ритма. Медсестра готовила следующую порцию нитей, её руки уже не дрожали.

Командная работа. Отлаженный механизм, который минуту назад был на грани полного развала.

— Первый шов… второй… третий…

Хирург работал быстро, но аккуратно. Каждый стежок был точным, каждый узел затягивался с правильным усилием.

— Последний шов, — он затянул нить и обрезал её. — Готово.

Я медленно разжал пальцы, убирая руку из раны.

Кровотечения не было. Сердце билось ровно, уверенно, набирая силу с каждым ударом.

— Синусовый ритм, — анестезиолог почти плакала. — Восемьдесят ударов в минуту. Давление сто на семьдесят. Он стабилен.

Я отступил от стола. Усталость накрыла меня волной, тяжёлой и всепоглощающей, как цунами. Один процент Живы, может, меньше. Сосуд практически пуст, выскоблен до дна. Я держался на одном упрямстве, на чистой силе воли, которая не давала коленям подогнуться.

Главное — не показать им, что я сейчас упаду.

В операционной повисла тишина, нарушаемая только мерным писком монитора.

Врачи смотрели на меня со смесью страха и благоговения, как на существо из другого мира, которое только что сотворило чудо посреди их рутинного поражения.

— Вы… — хирург сглотнул, его голос дрожал, — вы кто?

— Пирогов, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, не выдавая усталости. — Просто доктор Пирогов. Который оказался в нужном месте в нужное время.

Я развернулся и пошёл к выходу, чувствуя, как ноги становятся ватными с каждым шагом. Спина прямая. Походка уверенная. Некроманты не показывают слабость. Даже когда вот-вот упадут.

— Позаботьтесь о нём, — бросил я через плечо, не оборачиваясь. — Он заслуживает шанса.

Двери операционной закрылись за моей спиной с тихим шипением.

Коридор хирургического отделения встретил меня тишиной и тусклым светом дежурных ламп, таким контрастом с ярким хаосом операционной.

Я прошёл несколько шагов, свернул за угол, убедился, что меня никто не видит, и только тогда позволил себе прислониться к стене. Секундная слабость, которую я не мог показать там, внутри.

Тело гудело от усталости, как перегруженный трансформатор на грани короткого замыкания. Один процент Живы, может, меньше. Критический уровень, при котором даже простое стояние на ногах требует сознательного усилия.

Но я знал, что скоро это изменится.

Спасение безнадёжного случая. Чудесное воскрешение из мёртвых. Человек, который был уже за гранью, вернулся в мир живых благодаря мне. Это должно было принести минимум двадцать процентов Живы, а может, и все тридцать. Благодарность пациента, благодарность родственников, благодарность врачей, которым я только что показал, что чудеса возможны.

Оставалось только дождаться.

Я нашёл свободную скамейку в конце коридора, подальше от любопытных глаз, и сел, привалившись спиной к прохладной стене. Нюхль выбрался из кармана и устроился у меня на колене, его костяной хвост подёргивался в такт биению моего сердца.

— Хорошая работа, — прошептал я ему. — Нашёл именно то, что нужно.

Он щёлкнул челюстями, принимая похвалу.

Время тянулось медленно, минута за минутой. Через полчаса в коридоре появилось движение. Каталка с моим пациентом, в сопровождении медсестры и анестезиолога, направлялась в реанимацию. Парень был бледен как полотно, опутан проводами и трубками, но жив. Монитор на каталке показывал стабильный синусовый ритм, семьдесят два удара в минуту.

Жив. Благодаря мне.

Я ждал.

К ночи, когда суета улеглась и коридоры опустели, я поднялся со скамейки и направился к палате, куда перевели парня.

Маленькая двухместная палата, вторая койка пустовала. Тусклый свет ночника. Запах лекарств и чистого белья. Парень лежал на спине, опутанный проводами кардиомонитора и капельницами, бледный, но живой. Его грудь мерно поднималась и опускалась с каждым вдохом.

Рядом, на стуле у кровати, сидела его мать. Она держала его за руку и смотрела на него с выражением человека, который только что вернул себе смысл жизни.