Чтение онлайн

Я отхлебнула из бокала — больше для вида, чем от жажды.

— Ты опасная личность, капитан. Особенно когда говоришь такие вещи с лицом святого.

— Я не святой, — изрек он. — Я шварх. А значит, я умею ждать. И брать, когда приходит время.

Он наклонился — медленно, давая мне тысячу шансов отстраниться.

И когда его губы почти коснулись моих…

— Прости, — прошептала я. — Я… не могу. Не сейчас.

Он не отстранился сразу. Просто улыбнулся— не губами, а глазами, как тот, кто понимает больше, чем говорит.

— Я и не просил «сейчас». Я просто напомнил: я здесь. И если однажды ты захочешь не героя, не долга, не облака… а просто пощупать рога без последствий моя каюта всегда открыта. И в ней нет лавандовой салфетки. Обещаю. Только я.

Он выпрямился, допил свой бокал и поставил его на стол с лёгким звоном.

Потом опустился в кресло напротив меня, впервые за весь разговор выглядя… усталым. Не капитаном — человеком.

— Думаешь я всегда такой? — произнёс он, не глядя на меня. — Спокойный. Расчётливый.

Я не шевелилась. Боялась спугнуть этот редкий момент.

— Моя мать… После её смерти я… сломался. На три цикла. Пил. Кричал. Ломал вещи. Думал, если буду достаточно громким, она услышит и вернётся.

Он сжал бокал так, что тот едва не треснул. Стекло тихо звякнуло, пытаясь напомнить: «Не разрушай и это».

— Но она не вернулась. А корабль… он не прощал слабости. Он требовал капитана. Не мальчика, который потерял мать, а человека, который может вести.

Медленный выдох. Его хвост безвольно опустился на пол — ни ритма, ни угрозы, только тяжесть.

— «Я научился молчать, — продолжил он, глядя в бокал. — Не потому, что не болит. Просто… боль — это роскошь, которую капитан не может позволить себе. Триста душ на борту. Триста причин быть сильным».

Я осторожно коснулась его руки. Он не отстранился, но пальцы сжались вокруг бокала.

Он наконец посмотрел на меня прямо, без улыбки, без игры. В сиреневых глазах — не отблески светильников, а давняя, невыплаканная буря.

— Знаешь, Фэй, самое страшное — не потерять власть. Страшно потерять право на слабость. Потому что, как только ты дашь себе волю , все остальные тоже рухнут. И тогда уже никто не удержит штурвал.

Пауза. Он провёл ладонью по лицу, стирая невидимую пелену.

— Поэтому, когда ты говоришь, что не можешь… я понимаю. Потому что я тоже не могу. Не всегда. Но я здесь. И ты здесь. И пока мы можем говорить — мы ещё живы.

Его голос стал тише, почти шёпотом:

— А ещё… я понял одну вещь. Капитан — это не тот, кто никогда не падает. Это тот, кто встаёт. Даже если все видят, что он хромает. Даже если сам он знает, что больше не выдержит. Он встаёт. Потому что иначе некому.

Я хотела что-то сказать. Слова застряли в горле. Вместо них — только тепло от его признания, как свет далёкой звезды, который добирается до тебя спустя века.

Дариэн поднял бокал, произнося безмолвный тост. Не за победу. Не за славу. За то, чтобы завтра снова встать. И держать курс.

— За нас, — предложил он тихо. — За тех, кто не имеет права сдаться. Даже если очень хочется.

Я подняла свой бокал. Наши взгляды встретились. В этот момент не было капитана и переводчика. Были два человека, которые знали: иногда самое смелое — это просто остаться.

Еще раз глубоко вздохнув капитан отсалютовал мне и вышел.

Я осталась одна.

Посмотрела в свой бокал.

— Ну что, Гагарин, — подумала я вслух, — похоже, у меня теперь два шварха и ни одного нормального унитаза. Жизнь — сплошной космический абсурд.

Но вместо того чтобы рассмеяться, я замерла.

Потому что в голове начался цирк.

«Дариэн — как сиреневый закат: красив, спокоен, не обожжёт. Можно смотреть вечно. Можно лечь и уснуть под его светом. Безопасно. Почти скучно».

«А Корв…»

«Корв — как вулкан, который забыл, как спать. Он не обнимает — он якорит. Не смотрит — врывается. Не говорит — горит. И если он посмотрит на тебя слишком долго, ты либо сгоришь… либо начнёшь светиться сама».

Я встала.

Прошлась по комнате.

«Дариэн предлагает тишину. А мне… мне нужен шум. Мне нужен тот, кто не боится моего бреда, моих глюков, моего таракана, моей паники. Тот, кто сам — сплошная тревога… но рядом с ним я чувствую себя на месте».

«Святая чёрная дыра… мне сейчас кровь из носу нужно к нему…. Прямо сейчас. Пока я не передумала. Пока он не ушёл в свою тьму и не запер дверь».

Я выбросила остатки напитка в утилизатор, поправила пижаму из медблока (которая, кстати, всё ещё пахнет антисептиком и лёгким отчаянием), и побежала.

Как переводчик с периферии, у которой в голове гравитация, в животе — буря, а в груди — пульс, который совпадает с его.

Гагарин, сидевший где-то в вентиляции, одобрительно щёлкнул.

«Наконец-то, — говорил этот щелчок,— ты перестала думать и начала действовать».

Глава двенадцатая. Поцелуй без инструкций.

Я нашла его по отсутствию света.

Всюду на корабле — тёплый, приглушённый свет.

А здесь, на верхней палубе, в старой аудитории для наблюдателей, — тьма.

Густая, почти живая, как дым после погасшего костра.

«Ох, великий пульсар в шляпе, — подумала я, подходя ближе, — если он сейчас вскочит и зарычит, я точно умру от инфаркта. А если нет — умру от того, что он сидит такой… один. И никто не принёс ему даже чашку чего-нибудь, что не шевелится».

Он сидел на одной из нижних ступеней, свесив голову, руки на коленях. Его хвост обвивал ступень, как якорь, удерживающий его от падения в собственную пустоту.

Я подошла тихо.

Осторожно коснулась его руки.

— Эй, Корв. Ну ты чего?

Он поднял голову.

Помещение озарилось янтарным сиянием его глаз — тёплым, живым, полным боли и чего-то похожего на надежду.

«Ооооо… эти рога…» — пронеслось у меня в голове.

«Словно их выточил кто-то, кто очень злился… но потом передумал и отполировал . Клянусь гравитацией Луны-3, я что, теперь фетишистка рогов?!»

— Можешь потрогать, — сказал он тихо, — если так хочется.