Чтение онлайн

За исключением того, что, по словам моей Связанной, у неё его нет.

Бросив взгляд на её испуганное лицо, я ловлю на себе её расширенные глаза — лишь на секунду, прежде чем они отворачиваются. Здесь слишком много людей, чтобы остановиться и поговорить, как бы отчаянно мне ни хотелось знать, о чём она думает, так что вместо этого я направляюсь прямиком в столовую. Опустив взгляд, я сосредоточен на том, чтобы лавировать между телами и защищать мою Связанную от утренней толчеи.

К тому моменту, как мы садимся друг напротив друга с полными тарелками, её страх уходит, и, слава богу, за это. Столовая — единственное место на кампусе, где в это время дня тихо, но все взгляды здесь устремлены на нас, и вокруг нашего стола держится широкий периметр, пока остальные студенты ищут себе места.

Шёпоты и перешёптывания звучат не так уж почтительно, расстояние ничего не скрывает, но никто не встречается со мной взглядом, пока я отмечаю, кто здесь.

Интерес зала, возможно, полностью сосредоточен на нашем столе, но на этот раз явно из-за меня. Никто не пытается подойти к нам напрямую, но несколько моих товарищей по футбольной команде бросают на меня взгляды, словно хотят подойти и поговорить, но не станут, пока рядом моя Связанная. Сегодня она словно щит для меня, вместо того чтобы я защищал её, и, несмотря на то, насколько это вывернуто наизнанку, это меня утешает.

Она тоже не знает никаких подробностей, но не выспрашивает. Единственный человек, от которого я не против услышать вопросы, которого я, может, даже хочу видеть задающим их, но вместо этого она берёт тайм-аут в своей защитной тактике, чтобы дать мне пространство для дыхания. Это доброта, которой я не ожидал, особенно когда остальные студенты не дают мне даже этого, хотя и называют друзьями.

Может, я не так жалок, как думал сначала… может, для этой Связи всё-таки есть надежда.

Доев первую тарелку, я останавливаюсь, чтобы посмотреть на мою Связанную, вместо того чтобы сразу пойти за добавкой, как обычно. Она ест медленнее, чем обычно, всё ещё поглядывая вокруг, чтобы следить за обстановкой, но почти не смотрит на меня. Мне нравится, что она явно защищает меня, как может, но чем дольше её взгляд отведён, тем отчаяннее я хочу привлечь её внимание.

Это делает меня безрассудным, но сегодня я уже обжигался из-за своих порывов один раз — что ещё один, когда я и так уже на дне?

Я прочищаю горло и стараюсь говорить нейтральным тоном, несмотря на обвинение в словах:

— Когда ты впервые исчезла… мы все думали, что тебя забрали. В округе было много нападений, и… ну, я был слишком мал, чтобы знать подробности, но мои родители оба были в Совете, так что я слышал достаточно, чтобы бояться за тебя. Каждый раз, когда мы слышали о найденных телах, я думал, что это ты. Каждый раз, когда приходили новости о детях, которых нашли с промытыми мозгами, чёрт, я надеялся, что это ты, чтобы мы могли вернуть тебя домой и спасти. Всё это время ты просто жила в каком-то городе, ведя ту жизнь, какую хотела.

Боль мелькает в её глазах так быстро, что я почти думаю, будто мне показалось. Мне не стоило начинать с ней ссору, не так, не если я хочу докопаться до сути всего, но то, как она ведёт себя сегодня, сбивает меня с толку. Я не знаю, ненавидит ли она меня до сих пор, смирилась ли с тем, чтобы остаться здесь, или слишком напугана Сопротивлением, чтобы снова попытаться уйти.

Она с трудом сглатывает, но её ответ — из тех, что рождаются из глубоко запрятанной правды, той, что не даёт спать по ночам и никогда по-настоящему не заживает:

— Ты ведь знаешь, что я попала в больницу из-за автокатастрофы, верно? Вся моя семья погибла в ней. Мне было четырнадцать, и я оказалась совершенно одна в этом мире. Я была в ужасе. Это не то же самое, что просто сбежать на закат, чтобы жить счастливой и беззаботной жизнью в одиночку. Может, тебе стоит хоть раз попытаться выйти за пределы своей истории — и тогда между нами всё может сложиться чуть лучше.

«История».

Эти слова режут, как чёртов нож, прямо до кости, и с каждым вдохом боль только усиливается, пока лёгкие не начинают гореть. Я стискиваю зубы так сильно, что челюсть начинает болеть, и на этот раз это не реакция, чтобы сдержать Обращение: каждый из самых кровожадных хищников, таящихся под моей кожей, корчится от боли из-за этого нового, ужасающего отказа.

Убедившись, что я не закричу и не выверну душу наружу из-за мешанины эмоций, грозящей вырваться наружу, я сглатываю, пытаясь протолкнуть комок в горле, но он не сдвигается с места. Я оглядываюсь по сторонам — к счастью, здесь по-прежнему словно город-призрак.

— Норт рассказал всей моей семье, что тебя видели во Флориде: ты работала в музыкальном магазине, без каких-либо связей или отметок, указывающих на Сопротивление. Он ясно дал понять, что все признаки указывали на то, что ты просто сбежала. И как, по-твоему, я должен просто закрыть на это глаза?

Её глаза твердеют, когда она пожимает плечами:

— А как бы ты отреагировал, если бы вся твоя семья погибла в одной аварии? Если бы их так вот вырвали из твоей жизни?

Она ничего не знает обо мне, но её предположения явно рисуют жалкую картину… Могу ли я винить её за это? За те несколько коротких недель, что мы знакомы, она уже видела худшие стороны меня, самые постыдные и детские реакции, которые я надеялся, моя Связанная никогда не увидит. Но сейчас всё ощущается иначе. Словно я наконец принял, что моя Связанная не заслуживает видеть боль, которую я чувствую сейчас из-за потери ещё одного члена семьи, — напоминание о зияющей дыре в груди, которая осталась после того, как смерть отца уничтожила меня.

После долгого молчания, пристально глядя на неё, я наконец отодвигаю тарелку: сейчас я точно не смогу съесть что-либо ещё.

— Мне не нужно это представлять. Моего отца забрали два года назад, а через неделю мы нашли его изувеченное тело. На следующий день мама ушла из Совета, но она до сих пор по-настоящему так и не вернулась домой. Если ты просишь меня выйти за пределы моей истории, может, и тебе стоит сделать то же самое?

Ей это не нравится.

Она встаёт и перекидывает сумку через плечо, уходит, даже не проверяя, следую ли я за ней. Очевидно, что я иду — как чёртов потерянный щенок, — и мне приходится напоминать себе об опасности, в которой мы все находимся, чтобы не уставиться уныло на носки своих кроссовок. Всего минута уходит на то, чтобы снова надеть маску — лёгкую улыбку, когда я замечаю сочувственные взгляды товарищей по футбольной команде, мимо которых мы проходим. По крайней мере, они искренни и держатся на расстоянии, лишь осторожно поглядывая на мою Связанную, стремительно шагающую по коридору.

Сейдж уже ждёт нас на уроке экономики, её глаза мечутся между нами, словно она пытается понять, что происходит, — и становится ещё хуже, когда я сажусь рядом с моей Связанной вместо того, чтобы, как обычно, оставить дистанцию.

Я мог бы соврать и сказать, что это исключительно ради защиты Оли, но, по правде говоря, несмотря ни на что, я просто хочу быть рядом с ней.

Сейдж относится к этому спокойно.

Я снова чувствую себя козлом из-за того, что так ревную к их дружбе, но ничего не могу с собой поделать — особенно когда моя Связанная тепло улыбается ей в ответ. Та привязанность, что есть между ними, — самое действенное оружие, потому что она не наигранна и не выставлена напоказ, а просто искренняя и тёплая. Я бы сделал почти всё, чтобы моя Связанная смотрела на меня так же, абсолютно всё.

Хотя она и понятия не имеет, что я медленно схожу с ума, — или, может, догадывается и пытается предотвратить последствия. Но когда профессор начинает лекцию, моя Связанная вдруг наклоняется ко мне. Я мгновенно перестаю дышать, сердце бешено колотится в груди, и мне приходится сосредоточиться, чтобы не застыть и не выглядеть идиотом перед ней. Это почти невозможно, потому что она практически забирается ко мне на колени, чтобы шепнуть мне на ухо, и её дыхание касается моей шеи:

— Я не хочу Связи, но перестану бросаться на тебя, если ты сделаешь то же самое.