Чтение онлайн

Мои брови взметнулись.

Она тут же разрядила ситуацию самоуничижительной улыбкой, пока разрезала лазанью Элис на кусочки, из которых поднимался пар.

— Не впечатляйся раньше времени. Было очевидно, что работа любителя. Но я любила каждую вещь, потому что выбирала её сама. Я сама решала, какого она будет цвета, какая на ней будет ткань или фурнитура.

Теперь стало понятно, почему она так ценила свой синий бархатный диван. Для Новы важны были не просто вещи, а связанные с ними истории. И эта история была о доброте незнакомки. Я вдруг до смерти захотел увидеть мебель, в которую она вложила столько души.

— Ты планируешь перевезти всё сюда?

Нова резко подняла на меня взгляд.

— Нет. Я не могу. Теперь это уже не моё.

Мы молча разложили еду по тарелкам. Я отрезал кусочек лазаньи, отправил его в рот… и умер, попав прямиком в итальянский рай. Это было потрясающе. Я всегда гордился тем, что неплохо готовлю, но, кажется, никогда в жизни не делал ничего такого насыщенного, сочного и сырного.

— Это невероятно.

Нова покраснела.

— Это просто лазанья.

— Это лучшая лазанья, которую я когда-либо ел. Такая нежная.

— Это мой секретный ингредиент.

— Нью-йоркская магия?

— Творог.

— Моя мама готовит лучше всех, — тихо сказала Элис.

Нова резко повернулась к дочери, её удивление было написано на лице.

— Пока что я с этим согласен, — сказал я, отправляя в рот ещё один кусок. — Знаешь, что все пожарные в городе считают меня лучшим поваром?

Элис покачала головой, её вилка застыла над тарелкой.

Я пожал плечами.

— Но, может, они ошибаются. Думаю, узнаем наверняка только после Битвы значков.

— Ну да, конечно, ведь все будут голосовать исключительно за еду, а не за организации, — язвительно протянула Нова.

— Мой дед голосовал за полицию несколько лет назад, ещё до того, как я начал готовить.

— Ты тогда уже был пожарным?

— Да, и это стало для меня пятном позора, — сказал я мрачно. — Люди относятся к этому серьёзно. Просто предупреждаю.

— Этот хлеб тоже потрясающий, — сказала она, отламывая кусочек. — Ты купил его на рынке?

— Нет, испёк сам.

Не прозвучало ли это чересчур самодовольно? Потому что я определённо ощущал себя немного самодовольным.

Она попыталась скрыть улыбку, но я всё равно заметил, как она играет на её губах.

— Ты говорил, что твой дед оставил тебе две комнаты с мебелью. Это тот же предатель, который голосовал за копов?

— Тот самый.

— Может, не стоило называть его предателем.

— Ещё как стоило. Я сам называл его так несколько недель подряд после того, как он это сделал.

Щёки Новы окрасились в тёплый румянец, делая её карие глаза ещё глубже. Она заправила выбившуюся прядь волос за ухо.

— У тебя есть ещё семья где-то поблизости?

— Нет, только мы с дедом. Сейчас он в Билере, в доме престарелых, но перед тем, как уехать, он переписал на меня дом и всё остальное. У нас никого больше нет.

Нова отложила вилку, её взгляд метнулся к Элис, которая перестала есть.

— Можешь убрать тарелку, — сказала она дочери.

Элис вскочила, понесла свою полупустую тарелку к мусорному ведру и соскребла остатки лазаньи. Что за кощунство. Такая еда недостойна оказаться в отходах.

— Прости, — тише сказала Нова, пока Элис мыла тарелку и убегала в свою комнату. — Не стоило лезть в твою жизнь.

— Это не секрет, Соперница. Моих родителей давно нет, и когда никого не осталось, меня взял на воспитание дед. А когда его разум начал сдавать, оставлять его дома одного на мои 48-часовые смены стало небезопасно. Он сам выбрал себе учреждение и начал готовиться к переезду.

— Он сам выбрал? — переспросила она.

— Да. Обошёл все дома престарелых в округе, побывал на всех их барбекю и выбрал тот, где кормили лучше всех.

Нова рассмеялась.

— Это он тебя научил готовить?

— Нет. — Я сделал глоток воды и снова посмотрел на неё. — Он вообще не умеет готовить. Может разогреть замороженный обед в микроволновке или пожарить яйца, и на этом всё.

Она смотрела на меня, прямо в душу своими глубокими карими глазами.

— Поэтому ты и научился сам, верно?

— Бинго.

Обычно разговоры на эту тему вызывали у меня лёгкий дискомфорт, как будто мне нужно было защищать деда за его не самые здоровые привычки. Будто я был обязан ему настолько, что неважно, насколько паршиво мы питались в первую половину моей жизни, ведь он хотя бы кормил меня. Люди любят осуждать, и мне всегда хотелось встать на его защиту. Но с Новой такого желания не было. В её взгляде не было ни капли осуждения.

— Он старался как мог, но мне надоели разогретые полуфабрикаты.

— Знаешь, когда я родила Бена, мой врач не уставала повторять одну фразу: главное — чтобы ребёнок был сыт. Ты слышал о таком?

— Нет.

— Это значит, что неважно, кормишь ты ребёнка грудью или смесью — главное, чтобы он ел и рос. Я часто вспоминала это, когда мои дети были малышами. Они ковыряли еду, отказывались от овощей и могли есть только печенье и йогурт. Но пока они ели хоть что-то, я считала свою задачу выполненной. Думаю, это потрясающе, что ты сам освоил такой полезный навык, но, если говорить о твоём деде, он ничего не делал неправильно.

В груди разлилось тёплое чувство благодарности.

— Спасибо, что сказала это. Он столько со мной натерпелся, так что самое меньшее, что я мог сделать — готовить для него нормальные ужины. Мне кажется, он скучал по моей еде даже больше, чем по мне, когда я уехал в колледж.

Нова приподняла бровь.

— Ладно, может, не больше. Наверное, наравне.

— Ты всегда был таким поддразнивателем? — спросила она, поднимаясь и забирая мою пустую тарелку. Я собирался взять добавку, но не хотел показаться жадным, так что с тоской посмотрел, как тарелка исчезает в раковине.

Если она начинала догадываться, что юмор — это мой защитный механизм, я бы не удивился. Нова казалась одной из тех редких людей, которые видели во мне не только весёлого, обаятельного парня, но и человека под этим слоем лёгкости.

Это становилось опасным.

— Я дразню только тех, кто мне нравится.

— Раз уж мы соперники, значит, я не подхожу под это определение?

Я поднялся и начал убирать посуду, помогая ей раскладывать всё по местам.

— Нет, потому что я знаю, что тебе это нравится.