Чтение онлайн

Как и другие богатые жители Востока, он играл в ковбоя — с серебряным ножом Боуи от Tiffany’s и сапогами из кожи аллигатора, — но свой опыт неудачливого ранчера он превратил в рассказ о мужественном самовоспитании, избиении хулиганов в баре и охоте на деревенщин. Он восхищался тем, что позже назовет «варварскими добродетелями» — мужеством, стоицизмом и выносливостью — как противоядием от «излишней сентиментальности… мягкости… замыленности и кашеобразности». [1438]

Рузвельт романтизировал животноводство. Позже он вспоминал, что «мы знали труд и лишения, голод и жажду… но мы чувствовали биение выносливой жизни в наших жилах, и наша жизнь была славой труда и радостью жизни», но он был игрушечным ковбоем. Он был туристом на собственном ранчо, и хотя он хотя бы раз участвовал в облаве, он не делал этого из года в год. Джордж Шафер, выросший на ранчо и ставший впоследствии губернатором Северной Дакоты, слишком хорошо знал все тяготы этой работы. Ему было не до романтики богатых людей. Он считал неудивительным, что «почти каждый ковбой становится… физической развалиной в возрасте тридцати пяти лет». [1439]

Как и железные дороги, скотоводство было индустрией. То, что она была плохо организована, не означает, что она не была высокоструктурированной и контролируемой, со всеми видами правил и претензий на привилегированное присвоение травы и воды. Было практически невозможно эффективно участвовать в этом процессе без членства в ассоциациях скотоводов и животноводов, которые быстро появились на северных равнинах. Они не только регулировали облавы и распределение бродячего скота, но и защищали от летнего использования участки, отведенные для зимнего выпаса. Ассоциация животноводов в Дакотах, организованная отчасти Рузвельтом, появилась почти сразу после того, как возникла индустрия разведения крупного рогатого скота. [1440]

Только британские и шотландские инвесторы в последнюю четверть XIX века влили в западную животноводческую отрасль США капитал на сумму 34 миллиона долларов (объявленная балансовая стоимость). Инвесторов привлекала отрасль, в значительной степени субсидируемая федеральным правительством, набор экономических расчетов, слишком хороших, чтобы быть правдой, и обещания промоутеров, которые были не более чем современной схемой Понци. Джон Клей был шотландцем, который провел большую часть своей взрослой жизни в бизнесе, связанном со скотоводством. «Это был, — вспоминал Клэй, — грубый бизнес в начале, и он оставался таким до конца». [1441]

Субсидии, как и в случае с железными дорогами, были огромными. Федеральное правительство открыло общественные владения, выселив индейцев, которых Рузвельт презирал их и считал их устранение неизбежным и достойным похвалы. Он характеризовал их жизнь как «на несколько градусов менее бессмысленную, убогую и свирепую, чем жизнь диких зверей, с которыми они находятся в совместном владении». Федеральное правительство предоставило Рузвельту и другим скотоводам бесплатную землю, а природа давала траву и воду, которые потреблял скот. Федеральное правительство и штаты субсидировали железные дороги, которые способствовали развитию скотоводства и перевозили скот на рынок. Для всех практических целей «производителем» в этой отрасли был сам продукт, поскольку коровы и бычки получали очень мало помощи от людей, чтобы выжить на Великих равнинах. Хозяева клеймили их, собирали, когда они были готовы к отправке, и отправляли на рынок. [1442]

Довольно простой набор расчетов делал прибыль неизбежной. Скотоводы подсчитали, что стоимость содержания бычка составляет от 0,75 до 1,25 доллара в год. Когда скотоводы сообщали, что они могут продать четырехлетнего бычка из Вайоминга по цене от 25 до 45 долларов, а затраты, не считая капитальных и транспортных, составляют от 3 до 6 долларов за бычка, как они могли проиграть? [1443]

Если верить корпоративным отчетам (а в Позолоченный век это всегда опасно), инвесторы не проигрывали. В период с 1881 по 1883 год англо-американские корпорации, занимающиеся разведением крупного рогатого скота, выплачивали дивиденды в размере 15–30 процентов. Как выяснилось, дивиденды были получены за счет новых инвестиций и займов, а не прибыли от скота. На самом деле корпорации не имели представления о том, сколько голов им принадлежит, поскольку реальный скот было трудно найти во время облав. Поэтому, чтобы оценить свои стада, скотоводческие компании создали книжный учет. Учетный скот существовал только в бухгалтерских книгах. В эпоху, когда совершенствовались актуарные таблицы и полисы страхования жизни, не было ничего выдающегося в том, чтобы делать обоснованные предположения, основанные на средней выживаемости и воспроизводстве большого количества скота, но из людей, ищущих инвесторов, не получаются хорошие актуарии. [1444]

В книге «Графы» Запад был страной вечной весны и беззубых волков. Реальный скот умирал, попадал в аварии и не телился. Книжный скот воспроизводился с надежной ежегодной скоростью, обычно на 70 процентов. Телята из книжного учета созревали и порождали еще больше телят из книжного учета. Западные животноводческие корпорации брали кредиты на свой учетный скот, который был невосприимчив к превратностям западной жизни. Как сказал один владелец салуна в Шайенне группе удрученных скотоводов, выпивавших в его баре, пока на улице бушевала метель: «Не унывайте, парни, что бы ни случилось, книги не замерзнут». [1445]

Для Джона Клэя все это превратилось в одну историю, повторяемую скотоводческой компанией за скотоводческой компанией, «одну пирамиду на другой безрассудной бесхозяйственности и расточительности, преступной небрежности, подтверждающую… старую пословицу: „Глупцы спешат туда, где ангелы боятся ступать“». То, что количество бычков, коров и телят на ежегодной облаве не совпадало с количеством книг, не имело значения. Если не хватало четырехлеток для отправки, то их можно было дополнить трехлетками или скотом, купленным у других, желательно с помощью фондовых сертификатов или заемных денег. Кредиты на жаждущем денег Западе были дорогими; в 1883 году «нормальные проценты» составляли 10 процентов, которые начислялись каждые три или шесть месяцев. Все это приводило к долгам и нехватке скота на следующий год, но это уже были заботы следующего года. [1446]

К середине 1860-х годов на Великих равнинах бродило больше скота, чем могли содержать пастбища в годы засухи и суровых зим. Нынешняя «манера зимовки скота, — писал агент индейцев шайен и арапахо, сдававших в аренду скотоводам земли на Индийской территории в 1884 году, — не что иное, как медленное голодание, испытание накопленной плоти и жизненных сил против суровых бурь, пока снова не появится трава. Скелетные останки погибших прошлой зимой людей усеивают прерии в пределах видимости агентства с тошнотворной частотой». Он считал, что «вопрос времени, когда все поголовье должно быть обеспечено кормом на время суровой зимней погоды». Во время весенней облавы медленное голодание уступило место пыткам ослабленного скота, когда скотоводы «работали очень усердно, еще больше нагружали своих лошадей и почти убивали скот, чтобы отделить его различные клейма». Этот агент оказался пророческим. [1447]

Появление дешевых лонгхорнов послужило толчком для фермеров Миссури, Иллинойса, Айовы, Канзаса и Небраски к улучшению собственного поголовья. В конце 1860-х и в 1870-х годах начался бум производства шортгорнского скота. Шортгорны набирали вес гораздо быстрее, чем лонгхорны, и производили лучшую говядину, которая стоила дороже. Когда пастбища Среднего Запада и Средней полосы перешли под плуг и дали урожай кукурузы и пшеницы, животноводство стало приобретать новую форму. На фермах в прериях выращивали улучшенное поголовье, которое отправилось на запад, чтобы заменить длиннорогов. Они питались травой в течение сезона или двух, после чего их отправляли обратно на фермы для откорма на кукурузе. [1448]

К концу 1880-х годов скотоводческие компании были на грани краха, став, по словам Джона Клэя, жертвами «трех великих потоков невезения, бесхозяйственности и жадности», которые слились воедино и привели к катастрофе. Было лишь вопросом времени, когда засуха, являющаяся частью давних климатических закономерностей на пастбищах, сократит количество кормов, доступных для чрезмерного количества скота, выведенного на равнины. Особенно суровая зима 1886–87 годов на северных равнинах уничтожила истощенные и ослабленные стада, как мрачный жнец. Метели налетали так быстро и так сильно, что казалось, будто буря длится два месяца. Температура опускалась до 40 градусов ниже нуля. Ковбоям оставалось только ждать весны, пересчитывать туши и собирать выживший истощенный скот для продажи на перенасыщенном рынке, где не было спроса на говядину. Это был «Великий падеж», и все это было предсказуемо. [1449]