Чтение онлайн

Судьи настаивали на том, что корпорации отличаются от профсоюзов и должны измеряться по другим стандартам. Либеральные теоретики права апеллировали к преимуществам эффекта масштаба, который увеличивает богатство страны. Профсоюзы, утверждали они, лишь создавали нестабильность и неэффективность и ограничивали доступ к занятости. Судебная позиция оставалась спорной, но, по крайней мере, до 1897 года суды терпимо относились к соглашениям предпринимателей о неконкуренции. Иногда суд постановлял, что тресты, о которых идет речь, например, Сахарный трест, могут контролировать национальные рынки, но до тех пор, пока их производственные центры в основном находятся в пределах одного штата, они не подпадают под федеральную юрисдикцию. В других случаях суды утверждали, что тресты выражают естественный закон, «который выше законов, созданных человеком», и федеральные законы не должны противоречить естественному закону или мешать его выражению. При этом суды постоянно запрещали соглашения, которые, по их мнению, препятствовали вхождению в бизнес посторонних лиц. Конгресс создал некоторые из этих споров и путаницы, оставив законодательство двусмысленным и предоставив судам решать его смысл, апеллируя к правилу разумности общего права. [1980]

Судебное навязывание либеральной свободы труда и свободы договора в отношении рабочих и их профсоюзов имело большую и неожиданную оговорку. Суды продолжали апеллировать к доктринам общего права о «хозяевах» и «слугах», которые шли вразрез со свободой договора. Противоречия дали судьям еще большую свободу выбора доктрин, так что работники и их профсоюзы часто оказывались в ситуации «решка — я выиграл, голова — ты проиграл». С одной стороны, суды наделяли работников правом собственности на их труд, но с другой — они же наделяли работодателей правом собственности на труд своих работников. Действия работников, которые лишали работодателей этого труда, незаконно лишали их собственности. Суды исходили из того, что компании имеют право на лояльность и послушание своих «слуг»; действия работников, угрожающие этому праву, могли быть признаны незаконными. Суды санкционировали право работодателей обращаться в суд с ходатайством о применении государственного насилия против организационных усилий работников. [1981]

Суды вышли за рамки общего права и стали использовать статутные законы, принятые для сдерживания корпораций, против бастующих рабочих, которые, по мнению судей, действовали в рамках комбинаций, ограничивающих торговлю. Антитрестовский закон Шермана стал практически мертвой буквой в отношении корпораций на протяжении большей части 1890-х годов, но профсоюзы, которые не были изначальной целью этого закона, стали его мишенью. Суды могут очищать законы от содержания и наполнять их новым смыслом. Из тринадцати решений, в которых ссылались на антимонопольное законодательство в период с 1890 по 1897 год, двенадцать касались профсоюзов. Десять из них были вынесены во время Пулмановской забастовки. Антитрестовский закон Шермана быстро стал плодовитым источником запретов, которые калечили труд. Даже дело U.S. v. Trans-Missouri Freight Association, 166 U.S. 290 (1897), которое отменило соглашение Межгосударственной торговой комиссии о максимальных и минимальных тарифах, установленных железными дорогами, и стало плохой новостью для железнодорожных трестов, оказалось еще хуже для профсоюзов. Постановление о том, что любое соглашение, ограничивающее торговлю, является незаконным, открыло дверь для еще более широкой атаки на профсоюзы. Все забастовки, ipso facto, могли быть обвинены в ограничении торговли. Список запрещенных видов трудовой деятельности будет расти до самого двадцатого века. [1982]

Суды аналогичным образом изменили МТП. Учитывая приверженность федеральных судов к конкуренции и свободе договора, удивительно, что судьи не отменили его полностью. Вместо этого они превратили его в источник судебной власти. Первым главой агентства был Чарльз Кули, но к 1890-м годам он начал испытывать тревогу по поводу либерального судебного левиафана, который он помог создать. Он назначил экономиста Генри К. Адамса главным статистиком. Хотя Адамс уже не был радикалом, он оставался противником судебного либерализма и laissez-faire. Вместе Кули и Адамс стремились превратить МТП в административное агентство, которое рассматривало бы споры, обеспечивало соблюдение процессуальных норм и устанавливало факты. Суды отказались это сделать. Они в значительной степени лишили комиссию административных полномочий, узко истолковали ее полномочия и взяли на себя большую часть ее функций. [1983]

Тем не менее не все нормативные акты падали. Суды одобряли нормы, которые охватывали «внешние факторы», не зависящие от рынка. Они также поддерживали, часто весьма произвольно, некоторые ограничения на продолжительность рабочего дня, основанные на соображениях охраны здоровья и безопасности. В 1898 году в деле Холден против Харди Верховный суд подтвердил конституционность законодательства штата Юта, предписывающего восьмичасовой день для шахтеров, постановив, что штаты «имеют право изменять свои законы таким образом, чтобы они соответствовали желаниям граждан, которые они могут посчитать наилучшими для общественного благосостояния». Судьи оставили в силе множество законов, регулирующих права собственности, — от правил землепользования до противопожарных норм и строительных норм. [1984]

В целом решения либеральных судей способствовали заметному расширению государственной власти в 1890-х годах и в двадцатом веке. Суды делали это как при содействии Конгресса, так и без него. Если законодательные органы узаконивали свою власть, апеллируя к выборам и воле народа, то судьи апеллировали к Конституции, естественному праву, классической экономике, общему праву и тому, что, по мнению судей, являлось истинными интересами народа. Судьи и суды стали основными объектами государственного строительства, выполняя в Соединенных Штатах функции, которые в других странах выполняли бюрократии. Верховный суд отменял старые практики и четкие прецеденты. Критики утверждали, что судьи присваивают себе полномочия, принадлежащие другим ветвям власти. Вопреки существующим прецедентам, Верховный суд США в деле Поллок против Farmers’ Loan & Trust Co. (1895) признал неконституционным недавно принятый федеральный подоходный налог, поскольку он являлся прямым налогом, требующим невозможного распределения по штатам. Противники расценили это решение как посягательство судебной власти на полномочия Конгресса в области налогообложения, которыми его наделила Конституция. Судебный империализм и требования соблюдения процессуальных норм стали настолько крайними, что даже Кули взбунтовался. [1985]

Широкий спектр инструментов толкования, используемых судом, сделал некоторые важные решения настолько непрозрачными, что трудно было понять, как судьи пришли к своим выводам. Решение суда по делу «Санта-Клара против Саузерн Пасифик» (1886 г.) стало победой железных дорог, поскольку в нем была принята идея корпоративной индивидуальности. В деле Санта-Клара Верховный суд без обсуждения и споров постановил, что в отношении начисления налогов к корпорациям в Калифорнии применяется положение о равной защите. Однако в самом решении ничего не говорилось о статусе корпораций как лиц. Это было сделано в предисловии к решению, написанном судебным репортером, и в нем не было сформулировано, что может включать в себя статус личности. [1986]

В своем первоначальном решении окружного суда Филд утверждал, что дифференцированные налоги, установленные округами Калифорнии для Southern Pacific, были незаконными, поскольку нарушали права акционеров-физических лиц корпорации. Он не утверждал, что железные дороги могут избежать регулирования штата, которое отличается от регулирования, применяемого к другим лицам в штате; он также не говорил, что железные дороги, зафрахтованные в одном штате, имеют иммунитет от регулирования в другом. [1987]

В двадцатом веке статус корпоративной личности не представлял особых препятствий для реформ и регулирования. Верховный суд поддержал государственное регулирование корпораций, которые не имели никаких прав, кроме тех, что были закреплены в уставах, создающих их. Суд проводил различие между корпорациями как искусственными лицами и правами граждан, которые являются физическими лицами. Но постепенно, без четкого обоснования и аргументации, ограниченный характер решения расширялся и продолжал расширяться. [1988]

Суды смирили трудовой республиканизм и антимонополизм, но не смогли подавить оппозицию материальному процессу. В середине прошлого века Оливер Уэнделл Холмс-младший, сын врача, поэта и интеллектуала из Новой Англии, который когда-то был соседом Уильяма Дина Хоуэллса, был судьей Верховного судебного суда Массачусетса. Он начал сомневаться в предпосылках не только судебного либерализма, но и теорий естественных прав и абсолютных прав собственности. Он стал рассматривать право как социальную конструкцию. «Жизнь закона», — заявил Холмс, — «не логика, а опыт». Под опытом Холмс подразумевал не обычаи, закрепленные в общем праве, а историю. В своем несогласии в 1896 году он утверждал, что «самое поверхностное прочтение истории промышленности» показывает, «что свободная конкуренция означает комбинацию, а организация мира, происходящая сейчас так быстро, означает постоянно растущую мощь и масштабы комбинации. Мне кажется бесполезным противостоять этой тенденции. Независимо от того, благоприятна ли она в целом, как я считаю, или пагубна, она неизбежна». Став ведущим критиком либеральной судебной системы, Холмс вряд ли стал поддерживать труд. Он также мог постановить, что незаконный сговор имел место, даже если вовлеченные в него люди сотрудничали для совершения действия, которое само по себе не было незаконным. Ирония судебного империализма конца XIX века заключалась в том, что он создавал инструменты, прецеденты и процессы, которые впоследствии могли быть использованы в совершенно иных целях. [1989]

Либеральное закрепление классической экономики в законодательстве произошло как раз в тот момент, когда подрастающее поколение экономистов разрушало старые доктрины. Интеллектуальная битва между старыми либералами и поколением ученых, вышедших из немецких аспирантур, продолжалась с 1880-х годов. К 1890-м годам либералы и классические экономисты проиграли интеллектуальную битву, хотя их идеи по-прежнему господствовали на судебных заседаниях. Судьи апеллировали к экономической теории, которую большинство экономистов уже считали устаревшей и заброшенной. Уильям Грэм Самнер отступил в социологию. Суды открыли ворота судебной крепости, заманили политически побежденных внутрь и оградили их набором устаревших, дискредитированных и отвергнутых убеждений, которые теперь опирались в основном на судебный авторитет. [1990]