Чтение онлайн

— Ну, само собой, Заяц, — сказала она тем самым, тётиириным голосом. — Это я, кто ж ещё. Ну, привет, Заяц.

Стол был слишком широк, чтобы через него обниматься, и женщина протянула к ней руки, нерешительно погладила её по мокрым скулам и щекам. Зайцева отпустила лямку рюкзака, и рюкзак мягко шлёпнулся на пол у её ног, а она схватила руки женщины, прижала их покрепче к своему лицу и еле удержалась от того, чтобы расцеловать пальцы женщины, слегка пахнущие моющим средством, все десять пальцев по очереди, по отдельному поцелую на каждый.

— Тётя Ира… — Зайцева не знала, что ещё говорить при нарушении законов природы. Любая реплика казалась нелепой, даже по-русски. — Ты не изменилась почти.

Это тоже было нелепо, но хотя бы искренне. Прошло семнадцать лет, в прошлый раз ей было одиннадцать, а тёте Ире двадцать девять, теперь ей было двадцать восемь, а тёте Ире сорок шесть, в глазах Зайцевой она нисколько не постарела, если не считать седых просветов в волосах. На лице, по-прежнему искажённом жалостью, почти не было косметики, лицо выглядело на свои сорок с чем-то, не меньше и не больше, и теперь, задним числом, Зайцевой казалось, что оно было таким всегда – нормальным, взрослым тётиириным лицом.

— Ты такая большая, Заяц, — заулыбалась тётя Ира, медленно высвобождая руки, то есть отнимая их от лица Зайцевой. — Ты совсем-совсем большая. Ты, наверно, выше меня на целую голову.

Она встала и обошла столик. Зайцева встала ей навстречу. Она действительно оказалась выше тёти Иры, хотя и не на целую голову, только на половину головы. Когда они обнялись, Зайцева прижалась носом к тётиириному виску. Снаружи нос был мокрый от слёз, изнутри он был полон внезапных соплей, и Зайцева сначала хотела резко вдохнуть, чтобы не мазать висок тёти Иры соплями. Затем она передумала, сообразив, что прямо под ухом это будет слишком громко, а ещё потому, что правым глазом разглядела книгу, которую читала тётя Ира.

Книга, открытая ближе к середине, была на английском. Не новая. Время раскрасило её страницы в цвет российских почтовых бланков. Колонтитул на левой странице: A HISTORY OF THE THEORIES OF RAIN. Колонтитул на правой: STRUCTURE OF CLOUDS AND THEIR SUSPENSION. Зайцева не могла сообразить, как надо понимать слово suspension в данном контексте.

— Какую ты книжку читаешь умную… — шепнула она в тётиирино ухо.

— Это мне для диссертации, — объяснила тётя Ира, гладя её по лопатке. — Я диссертацию пишу. Понемножку… — Она медленно высвободилась из объятий Зайцевой и посмотрела ей в лицо, как будто хотела о чём-то спросить, но не решалась. — Ты… Ты есть хочешь?

Зайцева радостно помотала головой.

— Неее. В меня пирожное не влезло даже.

— Ну, всё равно. — Тётя Ира захлопнула учебник по истории теорий дождя и сунула его в потрёпанную серую сумку. — Пошли ко мне всё равно. — Она нацепила сумку на плечо. — Я недалеко совсем живу. В двух шагах от вокзала.

На улице, помимо солнца и ветра, был европейский город, полный европейских людей, которые ходили и разговаривали так, словно жизнь человека на земле была обыденным делом, а не чрезвычайной ситуацией. Их лица – от самых бледных до самых тёмных – поначалу казались одинаково блаженными и лишь постепенно распадались на знакомые категории: весёлые, усталые, деловые, беспокойные, задумчивые, растерянные, брезгливые, поднявшие забрало, пугливо отводящие взгляд. Но даже когда Зайцева разглядела эмоции на этих лицах, тётиирино лицо осталось на порядок подробней и ярче, и бесконечно ближе, и на нём читалось то, что не лезло ни в какие категории. Зайцева шла слева, молча, и поглядывала на тётю Иру, беспомощно улыбаясь, и та всякий раз улыбалась в ответ, всякий раз немножко по-другому.

Минуты три они простояли у шлагбаума, среди людей на велосипедах и без велосипедов. Мимо пронёсся двухэтажный поезд цвета стальной посуды, шлагбаум поднялся, толпа двинулась дальше, и они очутились по ту сторону железнодорожных путей, рассекавших город пополам.

Потусторонняя половина города была зеленей и тише, четырёхэтажные дома дразнились розовой, жёлтой, бордовой, изумрудной штукатуркой без единой заметной трещины, а кустистые дворы между ними выглядели так, словно в них никогда-никогда не кончалось детство, причём не чьё-то там иностранное, а именно её, зайцевское, детство в спальном районе советской застройки. Это, на первый взгляд, было нелепо, потому что дома и дворы вокруг неё ничем не напоминали Купчино, но скоро ей стало ясно, что материальное, географическое Купчино вообще ни при чём, сходство надо было искать именно в детстве, то есть у неё в голове. Ведь это у неё в голове прошлое, особенно прошлое до смерти тёти Иры, давно построилось в пёстрый, чистый квартал, утопающий в солнце и зелени. Там можно было читать, лёжа на траве. Там гранёные фонари из книжки про Маленького Принца ждали ночи в тихих переулках.

Внезапно Зайцева остановилась и схватила тётю Иру за руку.

— Заяц! — крикнула она. — Тётя Ира, смотри, заяц! Настоящий!

Он лежал задрав уши в аппетитной траве газона и смотрел на них круглым выпуклым глазом с расстояния не более десяти метров. Сначала Зайцеву поразила его упитанность, потом его невозмутимость. Он не шелохнулся, даже когда она отпустила руку тёти Иры и шагнула в его сторону, чтобы получше разглядеть.

— Их тут много бегает, — сказала тётя Ира. — У моего дома тоже пасутся. Бывает, сразу трое.

— Обалдеть, — прошептала Зайцева.

— Смотрю на них иногда… и про тебя думаю.

Зайцева обернулась. Тётя Ира стояла на тротуаре, совсем рядом, щурясь от солнца, в белой кофточке и в юбке из тёмной джинсы, у неё на ногах были кроссовки без шнурков, и всё это имело абсолютно чёткие очертания, ничто не расплывалось, ни сквозь какую деталь не просвечивал европейский подъезд середины двадцатого столетия на другой стороне улицы. Зайцева медленно согнула пальцы. В пальцах отдавалось тепло тётиирного предплечья, которого они только что касались.

— Почмутыздесь? — выпалила Зайцева, пересилив страх развеять наваждение. — Почему ты живая? Варя знает? Что ты жива?

Тётя Ира повела головой, словно хотела напомнить, в каком направлении они идут.

— Нет, — сказала она. — Мы почти пришли, Заяц, — добавила она, помолчав. — Мы обязательно поговорим обо всём.

У Зайцевой внутри возникла и стала раздуваться пустота. Зайцева знала, что персонажи снов и галлюцинаций любят уходить от ответа, что они многозначительно молчат, изрекают банальности или несут околесицу, потому что подавляющее большинство спящих и галлюцинирующих, включая её, Зайцеву, обделены фантазией и знанием тайн мироздания. С другой стороны, это же было не важно, ну совершенно не важно. Пока бред казался реальностью, надо было выжимать из него как можно больше счастья.

— Можно, я тебя буду за руку держать? — спросила Зайцева.

— Конечно!

Она не отпускала тётиирину ладонь до самого подъезда, несмотря на липкий жар вспотевшей кожи или, точнее, именно ради этого жара. Когда она увидела дом тёти Иры и поняла, что это объективно один из самых красивых домов на свете, и страх очнуться стал ещё сильней из-за такой нарочной, анекдотической красоты, она специально сжала горячую руку как можно крепче, чтобы не закричать от отчаяния, и ей стало немного легче дышать, когда тётиирина рука ответила тем же.

— Красивый дом, правда? — сказала тётя Ира.

— Очень, — прошептала Зайцева.

Дом стоял перед ними трёхэтажной буквой П из красного кирпича переменчивых оттенков. Мансарды глядели во все стороны из треугольных черепичных крыш, двор был выстлан опрятными камешками, в нём продумано росли деревья и кусты, среди кустов кто-то человечный расставил столики и стулья, на которые хотелось немедленно сесть с бутылкой вина или самоваром из потемневшей латуни. Зайцева сначала подумала, что дом напоминает Кембридж, а потом – что никогда не была в Кембридже и не имеет понятия, есть ли там такие дома.