Чтение онлайн

Он не сделал этого. Юдзуру-сама не должен был становиться на колени перед дочерью служанки. Хару уже знал: каждое его нарушение били не по ней и по всем тем, кто жил в доме Такацуки ниже голоса хозяев.

Поэтому он только снял пиджак и положил рядом на камень.

— Если станет холодно, — сказал он.

Акико не ответила. Она сжимала книгу так крепко, будто та могла удержать его у воды.

Хару ушёл первым.

Не потому что хотел. Потому что, останься он ещё на одно мгновение, он сказал бы то, чего ей ещё нельзя было слышать.

Я уже искал тебя сквозь смерти. Я уже терял тебя у рек, в снегу, в дыму войны. Я не уезжаю. Меня снова отрывают от тебя.

Но девочке двенадцати лет нельзя отдавать такую тяжесть. Даже если её душа была старше его ожидания.

Токио встретил его шумом.

Не просто человеческим шумом — к нему Хару почти привык. Этот город звучал иначе: колёса рикш скрипели по мокрым улицам, продавцы газет выкрикивали заголовки, железные дороги дышали паром и углём, телеграфные провода тянулись над улицами чёрными струнами, будто люди наконец решили связать небо узлами.

Здесь всё двигалось быстрее воды и поэтому Хару не доверял городу.

Люди говорили о будущем так, будто его можно построить из кирпича, стали и расписаний. В аудиториях спорили о торговле, праве, армии, иностранных обычаях. В конторах писцы склонялись над бумагами, сухие кисти шуршали рядом с западными перьями. На улицах рядом проходили женщины в кимоно и девушки в школьных хакама, мужчины в хаори и мужчины в сюртуках, старые самурайские имена и новые банковские счета.

Япония училась быть другой. Хару тоже.

Он учился есть в нужное время, даже если не был голоден. Учился смеяться, когда другие смеялись. Учился держать лицо, когда кто-то хлопал его по плечу. Учился отвечать на имя Юдзуру быстрее, чем вода внутри него успевала вспомнить, что это имя не первое.

Но больше всего он учился смотреть на мир так, как посмотрела бы Акико.

У лавки с иностранными товарами он останавливался дольше, чем нужно, глядя на зонты с изогнутыми ручками.

Ей было бы смешно. Она сказала бы, что зонт выглядит важнее хозяина.

У книжной лавки он рассматривал учебники, переводы, тонкие журналы с иллюстрациями.

Она бы сначала притворилась, что не хочет смотреть. Потом забыла бы дышать.

У станции, когда поезд выпускал облако пара, студенты вокруг морщились, а Хару думал:

Она спросила бы, почему у него такой сердитый голос.

Город был полон вещей, которые он хотел ей показать.

И от этого город становился... пустее.

Друзья у Юдзуру появились почти сами.

Сын торгового дома Накамура Кэйтаро решил, что молчаливый наследник Такацуки — удобный слушатель и, возможно, полезная связь. Кэйтаро говорил много, быстро, с улыбкой человека, который заранее видел выгоду в любом знакомстве.

— Ты слишком серьёзен, Такацуки, — сказал он на второй неделе учёбы. — В Токио серьёзность старит быстрее плохого саке.

— Я не пью саке, — ответил Хару.

Кэйтаро расхохотался.

— Вот именно. Поэтому и старишься.

Был ещё Мори Сэйити — сын чиновника, аккуратный, выбритый, с правильной осанкой и взглядом человека, который знал, за кого женится, ещё до того, как увидит лицо невесты.

И был Игараси Рэн — кадет с острыми скулами, резкими движениями и привычкой смотреть на всех так, будто заранее проверяет, выдержат ли они удар.

Они называли себя друзьями, Хару не возражал. Людям почему-то было важно давать имя даже тому, что ещё не доказало свою форму.

Иногда они ходили вместе к книжным лавкам, в чайные дома, на набережную, где молодые мужчины говорили о стране, войне, деньгах и женщинах с одинаковой уверенностью.

Хару слушал и почти всегда думал о другом.

— Ты опять не здесь, — однажды сказал Кэйтаро, щёлкнув пальцами перед его лицом. — Женщина?

— Что? — поднял глаза Хару .

— Значит, женщина, — довольно заключил Кэйтаро.

Рэн усмехнулся.

— Не похоже. Такацуки смотрит не как влюблённый. Скорее как монах, который потерял храм.

Сэйити аккуратно поставил чашку.

— У монахов хотя бы есть правила. У нашего друга, кажется, есть тайна.

Хару промолчал. Кэйтаро наклонился через стол.

— Скажи честно. В Киото осталась девушка?

Хару подумал об Акико у пруда, о книге в её руках, о том, как она часто просила прощения за само своё присутствие.

— Осталась, — сказал он.

Трое друзей переглянулись, Кэйтаро присвистнул.

— Наконец-то ты сказал что-то человеческое.

Хару не был уверен, что это правда.

Он рисовал её по ночам, плохо. Человеческие руки всё ещё раздражали его. Вода могла повторить линию лица в отражении без усилия, а кисть требовала терпения, нажима, памяти пальцев. Но именно поэтому он продолжал.

На бумаге Акико получалась не такой, как в жизни. То слишком серьёзной. То слишком взрослой. То слишком печальной.

Он рисовал её руку, сжимающую книгу. Прядь волос у виска. Плечи, которые она всё время старалась сделать уже, будто чем меньше места займёт её тело, тем меньше причин будет у мира её заметить.

Однажды Кэйтаро увидел рисунок. Хару не услышал, как тот подошёл. Это было унизительно. Когда-то он слышал рыбу под толщей воды, а теперь не заметил человека за спиной.

— Так вот она, — сказал Кэйтаро.

Хару накрыл рисунок ладонью.

— Не трогай.

— Я и не трогаю. Только смотрю. Красивая?

— Да.

Ответ вышел слишком быстрым. Кэйтаро улыбнулся, но улыбка постепенно стала менее весёлой.

— Кто она?

Хару молчал.

— Дочь какого-нибудь торговца? Чиновника? Учителя? — Кэйтаро понизил голос. — Не говори, что актриса. Хотя с твоим лицом даже актриса была бы почтенной историей.

— Она из нашего дома.

— Служит?

— Её мать служит. — убрал руку с рисунка Хару.

Кэйтаро долго смотрел на него, потом выдохнул:

— О.

Одно короткое слово и в нём сразу стало больше стены, чем в любом господском доме.

— Она не вещь, — сказал Хару.

— Я этого не говорил.

— Но подумал.

Кэйтаро сел напротив.

— Такацуки, я не враг тебе. — впервые за всё время он выглядел не насмешливым, а почти осторожным.

— Тогда не говори так, будто её нет.