Чтение онлайн

Я водила пальцем по строке и делала вид, что читаю. На самом деле знала только несколько знаков.

— Это не так читается, — сказал голос за спиной.

Я вздрогнула и вскочила, газета упала на пол. Юдзуру-сама стоял у входа в кухонный двор. В руках у него была тонкая книжка в синей обложке.

— Простите, господин, — пробормотала я и поклонилась так низко, как учила мама.

Он нахмурился.

— Почему ты извиняешься?

— Я… не знаю.

— Тогда не надо. — я подняла на него глаза.

Он сказал это так серьёзно, будто извинения были вещью, которую нельзя тратить без причины. Потом протянул мне книжку.

— Возьми.

— Мне нельзя. — отступила я на шаг и снова склонила голову.

— Почему?

Вопрос был такой искренний, что я даже растерялась.

— Это господская вещь.

— Теперь твоя.

— Нельзя. — отчаянно замотала я головой, представляя как мне доставнется от мамы.

— Я разрешаю.

Я снова поклонилась.

— Мама будет сердиться.

Он на мгновение замолчал. Тогда я увидела на его лице странное выражение. Будто он только что вспомнил, что его доброта может падать на других людей тяжёлым камнем.

— Тогда скажи, что нашла её.

— Лгать тоже нельзя.

— Тогда скажи, что я дал. — для него все было просто.

— За это будут сердиться ещё сильнее.

Юдзуру-сама посмотрел на книгу, потом на меня.

— Люди всё усложняют, — сказал он.

Я не удержалась и улыбнулась.

— Вы тоже человек, Юдзуру-сама.

Он посмотрел на меня так, будто я сказала что-то очень важное и не совсем точное.

— Да, — произнёс он после паузы. — Наверное.

С этого дня он начал учить меня читать. Это был наш маленький секрет.

Дочери служанки не полагалось сидеть рядом с господским сыном над книгой. Поэтому он оставлял страницы в местах, где я могла их найти: под каменной чашей у сада, между сложенными дровами, у старой бочки для дождевой воды.

Иногда на полях были маленькие пометки, не очень понятные. Юдзуру-сама писал красиво, но объяснял странно.

“Этот знак похож на ворота. Запомни: через него входят мысли.”

“Этот читается мягко. Как вода у берега.”

“Этот грубый. Его лучше не любить.”

Я смеялась над этими объяснениями, но запоминала. Это было лучше, чем скучные уроки.

Разумеется, нас заметили. В большом доме тайны редко живут долго. Особенно если они касаются тех, кому не положено иметь тайны.

Однажды старшая служанка нашла у меня под матрасом страницу с иероглифами. Она просто посмотрела на бумагу, потом на меня.

— Откуда? — грозно спросила она.

Я молчала.

— Откуда, Акико?

— Я нашла.

— Где?

— У бочки.

Она усмехнулась.

— Конечно. В нашем доме даже бумага сама идёт к тем, кому не следует читать.

Вечером мать вызвали к управляющему. Вернулась она поздно. С лицом спокойным до страшного. Я сидела на полу и ждала наказания. Мама подошла, положила передо мной ту самую страницу и сказала:

— Сожги.

— Мама… — я не понимала почему.

— Сейчас. — она никогда так со мной не говорила.

Мне нехотелось этого делать.

— Но я почти выучила. — и я отчаяно пыталась достучаться до нее.

Она закрыла глаза.

— Акико.

Шмыгая носам, я взяла бумагу, руки тряслись. В кухонной печи ещё тлели угли. Я поднесла край страницы к огню и смотрела, как чернила темнеют, сворачиваются, исчезают.

Мне казалось, что я сжигаю не бумагу, а дверь.

#дочьслужанки #господскийсын #тайнаялюбовь #тайнаязащита #японскаяэстетика #стараяяпония #книжнаяэстетика #цитатыизкниг #любовьсквозьвремя #духводы #мидзучи

Глава 13. Политология личного позора

Две недели спустя Юто снова появился там, где его появление было совершенно неуместным. В аудитории. На месте преподавателя. Я остановилась в дверях так резко, что парень позади меня чуть не врезался мне в спину.

— Извините, — пробормотал он.

Я не ответила. Я смотрела вперёд.

У доски стоял Юто в тёмной рубашке, с закатанными рукавами и маркером в руке. Волосы аккуратно уложены, лицо спокойное, взгляд внимательный. На столе рядом лежала стопка распечаток, бутылка воды и ноутбук с наклейкой университета.

Я медленно проверила табличку у двери, потому что у надежды иногда бывает очень глупое чувство юмора.

Политические институты Восточной Азии. Аудитория 3-B.

Нет. Это была моя пара. Разумеется. Потому что если жизнь уже решила превратить меня в сериал, она не стала бы экономить на поворотах сюжета.

Я прошла внутрь, стараясь смотреть куда угодно, только не на него. На окна. На проектор. На чужие затылки. На розовую бутылку с водой у девушки в первом ряду. На собственные руки, которые внезапно забыли, как правильно держать тетрадь.

— Места сзади свободны, — сказал Юто.

Голос был ровный. Преподавательский. Никакого “Аки” или намёка, что две недели назад я приносила ему окаю, а ещё раньше падала в фонтан и носила его худи.

Прекрасно. Он умел вести себя нормально. Жаль, что я нет.

Я села на предпоследний ряд и открыла ноутбук. На экране сразу отразилось моё лицо: слишком серьёзное, слишком собранное, с глазами человека, который мысленно написал заявление об уходе из собственной жизни.

Пара началась и, к моему раздражению, Юто преподавал хорошо.

Очень хорошо.

Он говорил не сухо и не тем мёртвым голосом, которым некоторые преподаватели способны похоронить даже революцию. Он задавал вопросы, связывал политические системы с медиа, объяснял, почему журналист должен понимать не только событие, но и структуру власти, которая позволяет этому событию случиться.

Я хотела не слушать. Правда хотела. Но через двадцать минут поймала себя на том, что записываю почти каждую его фразу. Это было унизительно. Мало того что он стал красивым. Он ещё и оказался умным публично.