Чтение онлайн

К концу пары аудитория уже шумела: кто-то собирал вещи, кто-то задавал вопросы, кто-то фотографировал слайд. Юто стоял у преподавательского стола, отвечая студенту с первого ряда. Я специально тянула время, складывала тетради медленнее обычного, чтобы уйти последней и никого не встретить.

Ошибка. Потому что Маю сидела через два ряда от меня. Я заметила её не сразу. Или, может быть, заметила раньше, но мозг из милосердия отказался сообщать.

Она поднялась, поправила светлый кардиган и подошла ко мне с той самой мягкой улыбкой, от которой у меня внутри всё становилось ледяным.

— Акико, — сказала она тихо. — Нам нужно поговорить.

Я закрыла ноутбук.

— Нет.

— Пожалуйста.

— Маю, если это снова будет “мы не хотели”, можешь сэкономить нам обеим время.

Она оглянулась. В аудитории оставалось несколько человек. Юто всё ещё был у стола. Я чувствовала его присутствие спиной и от этого сильнее хотела исчезнуть.

— Ты всё выставляешь так, будто я специально тебя ранила, — сказала Маю.

Я медленно подняла на неё глаза.

— А ты случайно оказалась в его постели?

Её лицо дрогнуло от раздражения. И вот тогда я впервые увидела не подругу, которая виновата, а человека, который слишком долго притворялся мягким.

— Знаешь, — сказала она уже тише, но с другой интонацией, — иногда мне кажется, что ты вообще не понимаешь, как тебя видят люди.

Я замерла.

— Что?

Маю усмехнулась. Улыбка осталась красивой, но теперь в ней не было тепла.

— Ты всегда такая. Наполовину здесь, наполовину где-то ещё. Все должны восхищаться тем, какая ты необычная. Отец японец, мать русская, “два мира”, сложная душа, бедная Акико, которую никто не понимает.

Слова ударили не сразу. Сначала я просто сидела и смотрела на неё, пытаясь понять, когда именно её голос стал таким чужим.

— Ты… давно так думаешь?

— Давно? — она коротко рассмеялась. — Акико, я годами это слушала. Как преподаватели выделяли твои тексты. Как парни смотрели на тебя, потому что ты “не такая”. Как ты могла молчать — и всё равно казалась интереснее всех нас.

Мне стало холодно. Глупо, но первое, о чём я подумала: она сидела у нас на кухне. Ела мамины пирожки. Смеялась. Называла меня сестрой.

— Я считала тебя подругой, — сказала я.

— А я устала быть фоном.

Я почувствовала, как шум аудитории отдаляется. Где-то у доски Юто замолчал. Или мне показалось. Я не хотела смотреть туда. Не хотела видеть, слышит ли он. Не хотела снова оказаться перед ним мокрой, жалкой, униженной. Только теперь без фонтана.

— Поэтому ты увела его? — спросила я.

Маю наклонилась ближе. Голос у неё стал почти ласковым.

— Увела? — насмешливо протянула она — Акико, он и не был твоим.

Я сжала ремешок сумки.

— Не надо.

— Ты правда думаешь, он любил тебя? — она улыбнулась. — Он поспорил.

Сначала я даже не поняла, слово было слишком нелепым.

— Что?

— В начале. Когда вы только начали встречаться. Его друзья спорили, сможет ли он добиться “этой странной девочки с русской мамой”. Он сказал, что сможет.

Воздух исчез, на секунду я услышала только ровный гул ламп под потолком.

— Ты врёшь.

— Хотелось бы, да? — Маю смотрела на меня почти с удовольствием. — Потом ему стало удобно. Ты же такая верная. Такая благодарная, когда тебя выбирают. А теперь я, получается, даже спасла тебя.

Я встала. Стул тихо скрипнул по полу. Несколько студентов обернулись. Я ненавидела этот звук. Ненавидела их взгляды. Ненавидела то, что моё тело дрожит, хотя я приказала ему стоять прямо.

И тогда я всё-таки посмотрела вперёд. Юто стоял у преподавательского стола. Он не подходил. Не вмешивался. Только смотрел на меня — внимательно, напряжённо, с таким выражением, будто каждое моё движение было важнее всего, что происходило в аудитории.

И мне стало стыдно. Не перед Маю. Перед ним. Потому что он снова видел.

Снова оказался свидетелем моего позора. Фонтан. Худи. Слёзы. Теперь — это. Я будто каждый раз разваливалась именно там, где он мог меня увидеть.

Маю проследила за моим взглядом, и её улыбка стала тоньше.

— О, — сказала она. — Так вот почему ты так быстро утешилась.

Я повернулась к ней.

— Замолчи.

Она подняла брови.

— Преподаватель? Серьёзно, Акико?

— Я сказала, замолчи.

Голос у меня был тихий. Не сильный. Не красивый. Но в нём впервые за долгое время не было просьбы. Маю на секунду растерялась.

Я взяла сумку и вышла из-за парты. Ноги были ватными, но я шла. Мимо неё. Мимо чужих взглядов. Мимо доски, на которой всё ещё был написан вопрос Юто: “Кто получает право рассказывать историю?”

Смешно. Очень смешно. Потому что мою, кажется, всё время рассказывали другие.

У двери я остановилась. Не знаю зачем. Может быть, чтобы не убежать. Может быть, чтобы не дать ей запомнить меня только спиной.

— Ты не спасла меня, Маю, — сказала я, не оборачиваясь. — Ты просто показала, от каких людей мне пора перестать ждать честности.

В аудитории стало тихо. Настолько тихо, что я услышала, как кто-то перестал застёгивать пенал. Я вышла в коридор. И только там позволила себе вдохнуть.

Коридор университета был длинный, светлый, с автоматом напитков у окна и стендом студенческой газеты, где висели распечатанные статьи о выборах, протестах и чужих катастрофах, которые я должна была уметь разбирать профессионально.

Свои катастрофы, как выяснилось, анализировать было сложнее.

Я дошла до лестничной площадки и остановилась у окна. За стеклом серел кампус, мокрые деревья качались над дорожками, студенты спешили под прозрачными зонтами. Всё было обычным. Невыносимо обычным.

Я прижала ладонь к груди, пытаясь успокоить дыхание, хотелось плакать. Позади тихо открылась дверь аудитории. Юто остановился на расстоянии вытянутой руки, не подходя слишком близко.

— Акико.

Я закрыла глаза.

— Пожалуйста, не надо.

Он помолчал.

— Я не буду спрашивать, всё ли ты в порядке.

Я горько усмехнулась.

— Прогресс.

— И не буду говорить, что она не стоила твоих слёз.

— Ещё лучше.

— Потому что ты всё равно расплачешься, если я скажу что-то правильное.