Чтение онлайн

А мне всё ещё было обидно. За себя. За неё. За Юдзуру-сама, который просто помог. За мокрый пиджак, ставший почти преступлением. И за то, что рядом с ним мне было тепло, а после его тепла нам всем становилось холоднее.

После этого случая меня начали держать ещё строже.

Мама забирала меня с кухни до того, как Юдзуру-сама возвращался с занятий. Отец велел не подходить к саду даже для работы. Старшая служанка поручала мне самые дальние комнаты и говорила:

— Чем дальше от господского крыла, тем спокойнее всем.

Слуги шептались открыто.

— Она опять смотрит на книги. — Её мать возомнила, что дочь станет госпожой? — Молодой господин слишком жалостлив. — Жалость — тоже лестница, если уметь на неё наступать.

Я стала ходить, опустив глаза. Не потому что стыдилась. Потому что устала каждый день доказывать, что не просила быть замеченной.

Юдзуру-сама всё равно находил меня. Иногда оставлял сладкую фасоль у бочки. Иногда — страницу с новым знаком. Однажды я нашла маленький карандаш, обёрнутый в бумагу.

На бумаге было написано: “Для слов, которые ты не можешь сказать вслух.” Я спрятала карандаш так хорошо, что потом сама не могла найти его три дня.

Когда нашла, написала первое слово: “Вода.” Потом второе: “Юдзуру.” Потом испугалась и стёрла.

К двенадцати годам я уже понимала больше, чем хотела. Понимала, что Юдзуру-сама не должен говорить со мной наедине. Понимала, что если он даёт мне книгу, наказать могут мать. Понимала, что если он защищает меня, слуги ненавидят нас сильнее.

Понимала, что в доме Такацуки доброта тоже имела цену. Только платил за неё не тот, кто был добр.

В тот год его решили отправить учиться.

Не сразу, конечно. Сначала говорили о наставниках, потом о делах семьи, потом о том, что молодой господин должен видеть новый мир — Токио, Йокогаму, конторы, школы, железные дороги, людей, которые строят будущую Японию.

Я услышала это от старшей служанки, когда несла поднос с чаем.

— Наконец-то, — сказала она другой. — Может, без него девчонка перестанет смотреть выше своего места.

Я чуть не уронила чашки. Вечером пошла к бочке, там лежала целая книга. Тонкая, потрёпанная, с потемневшим корешком. Внутри, на первой странице, его рукой было написано:

“Читай медленно. Я вернусь раньше, чем ты закончишь.”

Я прижала книгу к груди. Почему-то это обещание сделало больнее, а не легче. Он нашёл меня у пруда, того самого. Мне туда всё ещё нельзя было подходить, но в тот вечер запреты казались чужими.

Юдзуру-сама остановился рядом.

Ему было восемнадцать, и он уже почти не походил на мальчика, который когда-то вытащил меня из воды. Высокий, спокойный, в западной рубашке под тёмным хаори. Но глаза у него были прежние.

Глубокие. Слишком внимательные.

— Тебе нельзя здесь быть, — сказал он.

Я посмотрела на воду.

— Вам тоже.

Он помолчал.

— Меня отправляют.

— Я слышала.

— Я вернусь.

— Все так говорят. — слова вырвались сами.

Я испугалась собственной дерзости и сразу поклонилась.

— Простите.

— Не надо.

Я сжала книгу.

— Зачем вы всё время говорите “не надо”?

Он посмотрел на меня.

— Потому что ты слишком часто просишь прощения за то, что существуешь.

У меня защипало глаза, я отвернулась.

— Мама говорит, что я должна быть незаметной.

— А ты хочешь?

Я не знала. Никто никогда не спрашивал меня, чего я хочу, так просто. Без ловушки. Без правильного ответа.

— Не знаю, — сказала я.

Юдзуру-сама кивнул, будто это был достойный ответ.

— Тогда пока не исчезай.

Я всё-таки заплакала. Тихо, сердито, как плачут дети, которые уже считают себя слишком взрослыми для слёз. Он не подошёл ближе.

Не коснулся меня. Просто снял пиджак и положил рядом на камень.

— Если станет холодно, — сказал он.

И ушёл. Я осталась у пруда одна. Пиджак лежал рядом, аккуратно сложенный, тёплый от его плеч.

Я не надела его, сначала. Потом ветер стал сильнее, и я всё-таки укрылась. Ткань пахла дождём, бумагой и чем-то ещё. Тем, что я не могла назвать.

Когда Юдзуру-сама уехал, дом не стал тише.

В кухне всё так же стучала посуда. Слуги всё так же шептались. Госпожа всё так же проходила по коридорам, оставляя после себя запах дорогих благовоний. Отец всё так же говорил мне помнить своё место.

Но в доме исчезло единственное место, где моё место ещё не было решено. И впервые с четырёх лет я подошла к воде без страха. Пруд отражал небо, ветки и моё лицо — уже не совсем детское.

Я посмотрела на отражение и тихо сказала:

— Возвращайтесь, Юдзуру-сама.

Вода дрогнула. Совсем чуть-чуть. Будто кто-то, очень далеко, всё-таки услышал.

#социальноенеравенство #дочьслужанки #молодойгосподин #тайнаязабота #японскаяромантика #историческаяромантика #романтическоефэнтези #японскаяэстетика

Глава 15. Тот, кто пахнет речной тоской

Поздняя Мэйдзи, Хару

Когда Юдзуру Такацуки отправили учиться, весь дом решил, что это правильно.

Госпожа Такацуки говорила, что сыну нужен воздух большого города. Господин Такацуки говорил, что наследник должен видеть дальше собственного сада. Наставник говорил о дисциплине, связях, делах семьи и новой Японии, которая больше не ждёт тех, кто медлит.

Никто не сказал вслух главного. Его увозили от Акико.

Хару понял это ещё до того, как служанки начали укладывать вещи в дорожные сундуки. Понял по тому, как разговоры замолкали, когда он входил. По тому, как мать Акико стала уводить дочь с кухни раньше обычного. По тому, как отец стал чаще говорить о будущем, глядя не на сына, а куда-то мимо него, будто будущее было не временем, а стеной.

Вечером перед отъездом Хару нашёл Акико у пруда, ей было двенадцать.

Она стояла у воды с той самой книгой, которую он оставил ей у бочки, и старалась не плакать так упорно, что от этого хотелось опуститься перед ней на колени и попросить прощения за весь человеческий мир.