Чтение онлайн

Весна 1897 года. Акико

Мне было четыре, когда Юдзуру-сама вытащил меня из воды. Я почти ничего не помнила. Помнила только холод и сильные руки мальчика. Слишком холодные для человека. А потом — воздух. Крики.

Мама плакала так, будто я уже умерла, а потом снова родилась у неё на глазах. Отец стоял рядом с белым лицом и не мог поднять на господ взгляд. Госпожа Такацуки держала своего сына за плечи и тряслась, хотя мокрой была я, а не она.

Юдзуру-сама сидел на земле рядом со мной. Вода стекала с его волос, с ресниц, с дорогой одежды, испачканной илом. Он был старше меня на шесть лет, но в тот день казался не мальчиком, а кем-то, кто вышел из самого пруда и ещё не решил, останется ли на берегу.

— Она дышит, — сказал он.

Голос у него был спокойный, никто не ответил. Все смотрели на меня так, будто моё дыхание было не радостью, а проблемой.

Позже я поняла почему. Господский сын бросился в воду из-за дочери служанки. В богатом доме это не называлось спасением. Это называлось нарушением порядка.

После того дня мама стала кланяться ниже. Отец — говорить тише. А слуги начали смотреть на меня так, будто я принесла в дом не чудо, а болезнь.

Я была слишком маленькой, чтобы понимать слова взрослых, но дети отлично понимают тишину. Наша комната стала другой. Мама не пела, когда стирала. Отец дольше обычного вытирал руки перед тем, как войти. Когда за дверью проходили старшие слуги, разговоры обрывались.

Глава 12. Господская вещь

Однажды ночью я проснулась от голосов. Сначала мне показалось, что это дождь. Я лежала на боку, уткнувшись щекой в край одеяла, и чувствовала, как грубая ткань царапает кожу. В комнате было темно, только у двери тлела узкая полоска света от коридорной лампы.

Потом я поняла: мама плачет. Тихо, себе в рукав. Я не пошевелилась. Только раскрыла глаза шире и задержала дыхание, чтобы меня не услышали.

— Нас выгонят, — сказала она, голос у неё был не похож на мамин: тонкий, сдавленный, будто слова проходили через больное горло. — После всего… нас выгонят.

Отец сидел рядом с дверью. Я видела только его плечо — тёмное, неподвижное.

— Тише, — ответил он.

Но сам говорил так тихо, что мне пришлось напрячься всем телом, чтобы разобрать слова. Мама втянула воздух носом, быстро и неровно.

— Она же ребёнок.

Я поняла, что речь обо мне, и пальцы сами вцепились в одеяло.

— Именно поэтому скажут, что мы не уследили.

Где-то в стене скрипнуло дерево или это отец сжал зубы.

— А если господин решит, что мы принесли несчастье их сыну?

После этих слов стало совсем тихо. Так тихо, что я услышала, как в углу капает вода из плохо выжатой тряпки. Отец долго молчал.

Я смотрела на его неподвижное плечо и боялась, что если он сейчас встанет, всё правда закончится.

Потом он сказал:

— Тогда уйдём.

Мама закрыла лицо обеими руками. Теперь она уже не просто плакала. Её плечи дрожали, но она всё равно пыталась делать это беззвучно — так, как делают люди, которые даже в отчаянии боятся потревожить чужой дом.

Мне вдруг стало холодно. Я подтянула колени к груди и закрыла глаза, но темнота не помогла. В ней всё равно стояло это слово: уйдём.

Я лежала под тонким одеялом и смотрела в темноту. Тогда я ещё не знала, что такое увольнение. Думала, “выгонят” — это когда тебя выводят за ворота и больше не пускают домой.

Мне стало страшно, а на следующий день нас позвали в главный дом.

Господин Такацуки сидел прямо. Не на полу, как мы, а выше.

За его спиной стояла ширма с журавлями, рядом темнела лакированная шкатулка, на столике остывал чай в тонкой чашке, такой белой, что я боялась на неё смотреть.

Пол был натёрт до блеска. Я видела в нём свои маленькие колени, край маминого рукава и отцовские пальцы, плотно прижатые к циновке.

В нашей комнате пол всегда пах золой, мокрой тканью и рисом. Здесь пахло сандалом, дорогой бумагой и чем-то холодным, чистым, господским. Даже воздух будто был другим — легче, выше, не для нас.

Господин не повышал голоса. Но от его спокойствия хотелось стать меньше. Спрятать руки в рукава, опустить голову, перестать дышать слишком громко.

Госпожа сидела рядом. Бледная и красивая, в кимоно цвета увядшей сливы. Её волосы были уложены так гладко, что ни одна прядь не смела выбиться. Она почти не смотрела на меня. Всё её внимание было где-то рядом — там, где стоял Юдзуру-сама, хотя в комнате его не было.

У неё были глаза женщины, которая уже однажды увидела своего ребёнка мёртвым и теперь боялась всего, что могло снова приблизить его к воде.

— Ваша дочь не должна была находиться у пруда, — сказал господин.

Слова легли на пол между нами, тяжёлые и ровные. Отец поклонился так низко, что его лоб почти коснулся циновки. Я испугалась: вдруг он не сможет подняться. Вдруг так и останется там, согнутый, маленький, виноватый за меня.

— Простите нас.

Голос отца был глухим. Я никогда не слышала, чтобы он так говорил. Дома он мог ворчать, сердиться, кашлять, смеяться устало после работы. Здесь в его голосе не осталось ничего своего.

— Юдзуру рисковал жизнью.

— Простите нас. — отец даже не поднял головы.

Мама стояла позади меня на коленях. Я чувствовала её ладонь на своём плече — горячую, влажную. Пальцы сжимали ткань моего рукава всё крепче, будто если она отпустит, меня тут же унесёт не вода, а этот холодный господский воздух.

— Если подобное повторится… — начал господин.

— Не повторится, — быстро сказал отец.

Слишком быстро. Так отвечают люди, которым не оставляют места для другого ответа. Мама вдруг опустилась ниже. Её колени тихо ударились о циновку, и этот звук почему-то показался мне громче всех слов.

— Госпожа, умоляю, простите девочку. Она маленькая. Вина наша.

Я обернулась на маму.

Её лицо было совсем близко к полу. Прядь волос выбилась из причёски и дрожала у щеки. Она не смотрела на меня. Не могла. Если бы посмотрела, наверное, заплакала бы, а плакать здесь тоже было нельзя без разрешения.

Мне захотелось сказать, что я не хотела падать. Что я просто тянулась за бумажным корабликом, который кто-то оставил у края. Он был красный, с размокшей складкой посередине, и я подумала, что если не достану его сейчас, он утонет.

Я хотела сказать, что камень был скользкий и вода сама вдруг оказалась слишком близко. Что я не звала Юдзуру-сама и не просила его прыгать за мной. Но мамина рука сжала моё плечо так сильно, что я почувствовала боль даже сквозь ткань.

И поняла: говорить нельзя. Здесь правда была не тем, что произошло. Правдой было то, кто имел право её произносить. В богатом доме иногда виноват не тот, кто сделал, а тот, кому разрешено быть виноватым.

Тогда в комнату вошёл Юдзуру-сама, ему было десять. Слуги говорили, что прежний Юдзуру-сама был капризным, громким, любил сладости и не терпел, когда его заставляли учиться. Я такого Юдзуру-сама не знала.